Читаем Код Маннергейма полностью

— Его святейшество говорит, что ваш череп не имеет шва. Это габала — божественный знак. Вам предначертаны великие свершения. А то, что у вас на шее, называется сунн-дуд,[12] — сказал мне переводчик, низко поклонившись, — теперь вы везде находитесь под защитой ринпоче.[13]

В комнату бесшумной тенью проскользнул высокий молодой тибетец и простерся ниц пред стопами Его святейшества. Далай-лама что-то тихо сказал ему, тот поднялся и с глубоким поклоном приблизился. Меня поразила его внешность: прямым разрезом глаз, красноватым оттенком кожи удлиненного лица он скорее походил на северо-американского индейца, а не на китайца или монгола. Лама, указывая на тибетца, сказал:

— Это Тенцинг — один из лучших воинов Тибета. Он будет сопровождать вас и помогать в вашем достойнейшем деле. Тенцинг соберет в священной горной стране достаточно верных людей для свершения предстоящего вам великого подвига.

Глаза верховного жреца в тусклом свете масляной лампады лихорадочно блестели, он был бледен и заметно утомлен. Закончив говорить, Далай-лама слегка поклонился мне и вышел из комнаты. Отвечая на его поклон, я подумал о том, что этот человек, прибывая в практическом заключении, ведет бесконечную, забирающую все его силы борьбу за независимость своего родного Тибета. И я не мог ему не сочувствовать.

Покинул я монастырь в сопровождении Тенцинга и монаха-переводчика тем же тайным путем. Неподалеку от монастырских стен я с удивлением увидел оседланного Талисмана, оставленного на постоялом дворе. Моим спутникам также приготовлены лошади. Ожидавшие нас тибетцы извинились за то, что сочли возможным, ради соблюдения тайны отъезда, привести коня и забрать мои скромные пожитки.

Ночной сумрак едва начинал сереть, когда мы тронулись в путь. Молчаливые спутники не прерывали моих размышлений. Я всегда отличался большой рассудительностью и отнюдь не склонен, как многие мои русские приятели, выдавать желаемое за действительное. Несколько лет назад, оставив прекрасное место преподавателя в Николаевском кавалерийском училище, я отправился добровольцем в Маньчжурию, затем с увлечением согласился на длительное путешествие по Центральной Азии и Китаю. А сейчас готов преодолеть тысячу верст, чтобы, имея десять штыков и поддержку монахов да пастухов, необученных и плохо вооруженных, противостоять конвою английского колониального корпуса — опытным, участвовавшим не в одном сражении солдатам самой передовой армии мира.

Следовало признать, что я — закоренелый авантюрист, для которого возможность нового приключения дороже самой жизни, и мое приподнятое настроение свидетельствовало об этом. Я ощущал возбуждение и азарт. Наверное, подобные чувства испытывали Писарро и Кортес, отправляясь завоевывать государство инков.

Я не думал о том, чем может обернуться эта военная авантюра. Меня не пугала угроза Лавра — доводилось слышать о жестоких нравах в тайном братстве «дяди Феди». В должной мере обладая необходимым для военного запасом фатализма, я никогда сознательно не искал смерти. Решение идти в Тибет возникло совершенно естественно, без всякой внутренней борьбы. Напротив — я испытывал необоримую уверенность в правильности того, что делаю.

Очевидно, мое видение, как говорят русские, в руку: та пустая горная дорога — символ моего пути, пути воина и полководца. Он предназначен мне, и лучшее, что я могу сделать, — не уклоняться от него. А кто определил для меня этот путь — не все ли равно?

В Кульдже я провел деятельную подготовку к походу нашего небольшого отряда, но прежде я собрал десятерых подчиненных и кратко, без подробностей изложил им то, что нам предстоит совершить.

— Мы были вместе в Маньчжурии, и вы все вызвались добровольцами отправиться со мной в трудную экспедицию. Я горд вашим доверием, — сказал я своим солдатам. — Я говорю вам, что из Тибета вернуться живыми будет очень трудно. Я не могу вам приказать, но я прошу вас отправиться туда вместе со мной.

Ни один из моих людей не воспользовался возможностью остаться, и я, в который уже раз, восхитился мужеством русских солдат, мужеством фатальным, когда люди идут в бой, уверенные в том, что им суждено погибнуть.

Кроме снаряжения, нам предстояло доставить в Тибет сотню винтовок с боеприпасами, под видом геодезического оборудования привезенных из русской миссии в Пекине. Впереди отряд ожидала длинная дорога через пустыню и высочайшие на земле горы. И для меня, дописывающего эти строки в Кульдже, за три месяца до начала весны, было очевидным, что вновь вернуться к дневнику я смогу не скоро.