Когда Яков и Нахман приехали за Моливдой, чтобы всем вместе вернуться в Польшу, тот даже не удивился. Из вежливости сделал вид, что колеблется. На самом деле Яков, лихо, на турецкий манер, соскочивший с лошади, внезапно пробудил в Моливде поистине мальчишескую радость от предстоящей авантюры.

О сожжении Талмуда

Книги начинают гореть вечером того же дня, то есть 14 октября. Исполнителям судебных решений не приходится слишком утруждать себя. Только первый костер, в Каменце, был предварен официальной процедурой: городской палач зачитал приказ, подписанный епископом Дембовским. Потом все происходит само собой.

Чаще всего это выглядит так: толпа врывается в еврейский дом и сразу натыкается на какую-нибудь книгу. Все эти «талмуты», нечестивые писания, начертанные хитроумным алфавитом, справа налево, тут же вытаскивают на улицу, а затем, пиная ногами, собирают в кучу и поджигают. Шабтайвинники, еврейские вероотступники, весьма рьяно помогают чиновникам, благодаря чему те могут сходить поужинать. Потом к шабтайвинникам присоединяются гои и молодняк, всегда ищущий повод устроить потасовку. Книги горят по всему Львову, на каждой большой площади пылает костер, неважно – Талмуд, не Талмуд. Эти костры тлеют еще весь следующий день, а к вечеру снова загораются живым пламенем новых книг, теперь уже в каждой видят зло. Дело доходит до того, что даже львовские христиане на всякий случай прячут свои книги и баррикадируют типографии. За несколько дней это сожжение всех так раззадорило, что каменецкие евреи, уже почти обосновавшиеся в городе, хоть по-прежнему нелегально, снова потянулись со всем своим скарбом в Карвасары, опасаясь за собственную жизнь. Потому что эта картина – горящие книги, их трепещущие в пламени страницы – привлекает людей и побуждает собираться в круг: так на ярмарке фокусник заговаривает кур и заставляет их выполнять свои команды. Люди смотрят на огонь, им нравится этот спектакль уничтожения, в них нарастает смутный гнев, но, хотя они не знают, на кого его можно обратить, негодование автоматически настраивает их против владельцев уничтожаемых книг. Теперь достаточно одного возгласа – и возбужденная толпа бросится к ближайшему еврейскому дому, на который укажут стражи антиталмудистов, призванные защищать их дома от разграбления.

Тот, кто раньше был жалок, грешен и проклят, теперь становится законодателем и исполнителем. И наоборот: того, кто когда-то судил и наставлял, теперь самого судят и наставляют. Дом раввина – больше не дом раввина, он – словно корчма, в которую можно войти, открыв дверь ногой. Внутри никто не обращает внимания на протесты и крики; поскольку известно, где хранятся книги, люди идут прямо туда – обычно это шкаф, – вытаскивают тома один за другим и, хватая за переплеты, потрошат, точно цыплят к обеду.

Какая-нибудь женщина, обычно самая старшая в доме, отчаянно бросается защищать ту или иную книгу, словно чудаковатого внука-инвалида, скорчившегося до этой бумажной формы, но остальные домочадцы опасаются сопротивляться насилию; видимо, уже знают, что капризные силы мира перешли теперь на другую сторону, как долго это продлится, неизвестно. Бывает, женщины кидаются на палачей, среди которых иной раз обнаруживают кого-нибудь из своих молодых родственников, соблазнившихся идеями саббатианства, они хватают такого за руку, пытаются заглянуть в глаза: «Ицек, что ты делаешь? Мы с твоей мамой вместе играли в детстве!» Старшие лишь роняют из своего угла: «Рука у него отсохнет за святотатство».

В Буске сжигают всего несколько Талмудов, потому что талмудистов здесь осталось немного. Большинство – последователи Шабтая. Горит небольшой костер за синагогой, горит плохо, дымит, потому что книги упали в лужу и теперь не хотят загораться. Здесь нет ожесточенности. Те, кто жжет, ведут себя так, словно исполняют приговор; вокруг костра кружит бутылка водки. К аутодафе пытается присоединиться гойская молодежь: жечь, бросать в огонь – это всегда их привлекает, пускай даже непонятно, из-за чего сыр-бор. Но им уже дали понять, что это дела внутренние, еврейские, поэтому они стоят и глазеют на пламя, сунув руки в карманы домотканых штанов.

Хуже всего ситуация в Каменце, Рогатине и Львове. Там уже льется кровь. Во Львове разъяренная толпа сожгла всю еврейскую библиотеку при молитвенном доме. Побили окна, сломали скамьи.

На следующий день беспорядки нарастают: после обеда возбужденная толпа, уже не еврейская, а смешанная, пестрая, многоцветная, не отличает Талмуд от других книг – главное, чтобы там были эти странные буквы, враждебные априори, потому что непонятные. И эта толпа – завтра ведь в Рогатине рыночный день, – которой наконец дали добро на расправу над книгами, предается радостному и шумному безумию и отправляется на охоту. Люди останавливаются на пороге и требуют, чтобы им выдали книги – словно заложников, а если возникает подозрение, что хозяин темнит, пускают в ход кулаки. Пролитая кровь, переломанные кости, выбитые зубы…