Читаем Книги Якова полностью

Монограмма вышита шелковыми нитями фиолетового цвета. Из-за границы прислали заказанные ранее шелковые чулки – епископ Дембовский уже совсем отвык от льняных. Чулки и белые, и фиолетовые, цвета монограммы, на них еще простеган изящный узор. Есть и кое-что новое – теплые панталоны из тонкой шерсти, которые немного покусывают бедра, но дарят вожделенное тепло.

Вроде бы епископ собой доволен. Кто знает, быть может, его завуалированные старания добиться архиепископского сана оказались оценены по достоинству в свете недавних событий: ведь столько людей, бедных, проклятых своими, унижаемых, уже прильнуло к сердцу милосердного Иисуса Христа. Епископ не оставит своим вниманием сей вопрос, пока вся эта масса евреев не примет крещение. Это было бы великое чудо для всей Европы, возможно, начало новой эпохи. Дембовский вглядывается в книги, уже собранные для переезда, его взгляд привлекает том в новеньком кожаном переплете. Он знает, чтó это такое. Улыбнувшись, берет в руки, небрежно листает и натыкается на стишок:

Тронутый наивностью этой поэзии, епископ улыбается себе под нос. Кабы мудрость ксендза-декана Хмелёвского равнялась его рвению! Поразмыслив, Дембовский кладет эту книгу в красивом кожаном переплете на стопку других.

В ночь накануне отъезда, к которому уже все готово, епископ Дембовский в своем дворце в Чарнокозинцах ложится спать поздно, рука у него уже онемела от количества написанных писем (он приводит в порядок еврейские дела, одно письмо – королю, с просьбой поддержать благородное начинание). Он просыпается посреди ночи в поту, странно окоченевший, голова словно бы одеревенела и ноет. Ему приснилось что-то ужасное, но он не может вспомнить, что именно. Какой-то топот, насилие, острые края, звуки, будто что-то рвут на части, треск, гортанная тарабарщина, из которой он ничего не сумел разобрать. Епископ лежит в темноте, все еще содрогаясь от страха, хочет протянуть руку, чтобы позвать слугу, но чувствует, что не может пошевелиться и что рука, весь день писавшая письма, не слушается. Этого не может быть, думает он с ужасом. Мне это снится. Его охватывает панический животный страх.

Сразу после этого епископ чувствует характерный запах и понимает, что обмочился. Хочет пошевелиться – и не может; именно это ему и снилось: что он не может пошевелиться. Он пытается позвать прислугу, но грудь его не слушается, в ней не хватает силы, чтобы сделать вдох и издать хоть слабое хныканье. Дембовский неподвижно лежит до самого утра, на спине, дышит часто, как кролик, и начинает молиться, но от страха сбивается, он сам не понимает, чтó говорит. Такое ощущение, будто на грудь уселась какая-то невидимая фигура, призрак, и если епископ ее не столкнет, она его задушит. Он пытается успокоиться и снова обустроиться в своем теле, почувствовать руку, ногу, ощутить живот, сжать ягодицы, подвигать пальцем. Однако тут же отступает: там ничего нет. Осталась голова, но она словно бы подвешена в полной пустоте. Дембовскому все время кажется, что он падает, приходится цепляться взглядом за настенный светильник, висящий высоко в его епископской спальне в Чарнокозинцах, над упакованными сундуками. Так он и лежит, в смертельном ужасе, и конца этому нет.

Утром его находит слуга, поднимается переполох. Медики пускают епископу кровь, она течет, черная и густая; на их лицах появляется глубокая озабоченность.

Но после кровопускания состояние епископа немного улучшается. Он начинает шевелить пальцами и головой. Над ним склоняются чьи-то лица, что-то говорят, спрашивают, смотрят печально и сострадательно. Но они лишь смущают епископа; в них слишком много элементов: глаза, губы, нос, морщины, уши, родинки, бородавки – чересчур много всего, невыносимо, кружится голова и тошнит, поэтому Дембовский переводит взгляд на настенный светильник. Он вроде бы знает, что его касаются чьи-то руки, но единственное, что чувствует, – полное отчуждение тела. Над ним стоят какие-то люди, но он не понимает, чтó они говорят, иногда улавливает отдельные слова, но они не складываются в предложения, не образуют никакого смысла. В конце концов все уходят, оставив только одну свечу, наступает полумрак. Епископу очень хочется, чтобы кто-нибудь взял его за руку – он бы все отдал за прикосновение теплой, шершавой ладони…

Ris 297. czarnokozince

Как только свет меркнет – прислуга уснула, он начинает метаться и кричать – точнее, думает, что кричит, на самом деле не может издать ни звука – так ему страшно в темноте.