– Вай-ицер ха-шем Элохим эт ха-адам афар мин ха-адама, вай-ипах бе-апав нишмат хаим, ва-ехи ха-адам ле-нефеш хая, – провозгласил Элиша, увидев ребенка. – И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни (нишмат хаим), и стал человек душою живою (нефеш хая).

Так Шор почувствовал себя Богом.

Очертания новых букв

Кожа, в которую переплетена книга, новая и хорошего качества, гладкая и ароматная. Яков с удовольствием касается корешка и понимает, что редко видит новые книги – будто те, которыми следует пользоваться, непременно должны быть старыми. У него тоже есть своя, у каждого человека должна быть такая, с которой он никогда не расстается. Но это манускрипт, зачитанная копия «И пришел я ныне к источнику», которая всегда при нем; она уже завяла, если можно сказать так о стопке сшитых нитками страниц. Первый лист в нескольких местах порван, книга пожелтела от солнца – однажды он оставил ее на подоконнике. Какая рассеянность! За такую неосторожность отец всегда бил его по рукам.

Эта новая книга толстая, переплетчик крепко прижал страницы друг к другу, поэтому, когда открываешь, они трещат, словно кости при резком движении, сопротивляются рукам. Яков открывает наугад и крепко держит эту странную книгу, чтобы она не закрылась перед ним, скользит взглядом по цепочке букв справа налево, но потом вспоминает, что нужно наоборот, слева направо, его глаза с трудом выполняют этот почти цирковой фокус, но уже в следующее мгновение Яков – хоть ничего и не понимает – начинает находить удовольствие в таком обратном движении, словно бы против течения, наперекор миру. Он думает, что, возможно, дело в этом – противоположном направлении движения и нужно этому учиться и тренироваться: жест, начатый левой рукой и завершенный правой; вращение так, чтобы правая рука отступала перед левой, а день начинался с восходом, с солнечным светом, чтобы затем постепенно погрузиться во тьму.

Он разглядывает очертания букв и боится, что не запомнит. Есть одна, напоминающая цаде, и другая, похожая на самех, и еще что-то вроде коф, но не совсем, только приблизительно, неточно, возможно, и смыслы приблизительны и неточны, смещены по отношению к тем, которые он знает, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы мир утратил резкость.

– Это их коллекция гешихте, – говорит Якову Шор в расстегнутой рубашке. – Что-то вроде нашего «Ока Иакова», обо всем понемногу, о животных, местах, всякие сказки, о привидениях. Здешний рогатинский ксендз написал, представляешь?

Теперь Яков рассматривает книгу вроде более внимательно.

– Я найму тебе учителя, – говорит Элиша Шор и набивает ему трубку. – Мы не за тем ехали к тебе в Смирну, чтобы теперь отпустить. Все эти люди там, в Каменце, будут спорить вместо тебя. Ты – главный, хотя сам туда поехать не можешь. Но ты не имеешь права отступить.

Каждый вечер Хая становится перед отцом на колени и натирает ему ноги вонючим снадобьем – луковым соком, смешанным с чем-то еще, и дом наполняется на ночь запахом трав. Но это еще не все: Хая отдает ребенка женщинам, запирается с мужчинами в отцовской комнате – и там они совещаются. Поначалу Якова это удивляет. Он не привык к такому зрелищу. В Турции и Валахии женщины знают свое место, и любой ученый муж старается держаться от них подальше, поскольку врожденная связь женщины с низшим миром материи вносит хаос в мир духа. У них, правоверных, не так. Они, вечные странники, без женщин пропали бы.

– Ах, – говорит Элиша, словно слышит его мысли, – будь она мужчиной, это был бы мой самый разумный сын.

В ту первую ночь по старинному обычаю Хая приходит к Якову в постель. Тело у нее нежное, хоть и немного костлявое, удлиненные бедра и шершавый бугорок лона. Согласно обычаю, они должны обойтись без лишних ласк и слов. Яков, однако, долго гладит ее чуть выпуклый живот, каждый раз обходя пупок, который кажется ему горячим. Хая смело берет в руку его пенис и нежно, словно бы рассеянно, ласкает. Она хочет знать, как принимают турецкую веру, чтó у них вместо крещения, нужно ли как-то готовиться, во сколько им это обошлось, перешла ли жена Якова тоже к Исмаилу и лучше ли там живется женщинам, чем здесь? Действительно ли это решение его защищает? Считает ли Яков, что для польской власти он неприкасаем? И знает ли, что евреям – и ей самой – было бы трудно вот так сменить веру? И что она ему верит, и что все Шоры последуют за ним, если он пожелает повести их? А также: слышал ли он все эти байки, которые о нем рассказывают, и что она сама распространяет их среди женщин? В конце концов Яков, устав от Хаиной болтовни, ложится сверху, с силой входит в нее и тут же в изнеможении падает.

Утром, когда они едят, Яков с улыбкой ее рассматривает. Он видит, что Хая постоянно щурит глаза, от этого вокруг них сеточка тонких морщинок. Элиша собирается отправить ее во Львов, где теперь живет Ашер, который лучше других умеет подбирать стекла для чтения.