Что они говорят, все эти евреи, которых епископ Дембовский видит в окно, когда собираются небольшими группами по трое-четверо и спорят на своем рваном певучем языке, сопровождая слова телодвижениями и жестами: вытягивают вперед шеи, трясут бородами, а то вдруг отскакивают назад как ошпаренные, если не согласны с аргументами собеседника. Правда ли то, что утверждает Солтык, друг, которому епископ доверяет? Будто, повинуясь каким-то своим темным верованиям, они совершают в этих покосившихся, сырых хибарах обряды, требующие христианской крови. Страшно подумать. Не может быть, вот и папа римский недвусмысленно заявил: слухам таким верить не следует, а убеждение, будто евреи используют христианскую кровь, надо искоренять. Да, но вы только посмотрите на них. Епископ видит в окно площадь перед дворцом, где продавец образков, совсем еще мальчик, показывает девушке, одетой по-русински – вышитая рубаха и пестрая юбка, – образки. Кончиком мизинца девушка осторожно касается изображений святых – у этого еврейского торговца есть и католические, и православные, – а он вытаскивает из-за пазухи дешевый медальон и кладет ей на ладонь; их головы склоняются друг к другу над изображением Девы Марии. Епископ уверен, что девушка купит медальон.

Цирюльник накладывает на щеки епископа мыльную пену и начинает брить. Бритва тихонько поскрипывает, срезая щетину. Внезапно его воображение перескакивает под эти их обтрепанные лапсердаки, и епископа терзает вид их членов. Обрезанных. Эта картина и завораживает его, и поражает, и одновременно будит какую-то непонятную злость. Дембовский сжимает челюсти.

Если бы с торговца святыми образками (это незаконно – опять они не чтут закон!) снять все эти его талесы и одеть в сутану, будет ли он отличаться от священнослужителей – вон тех, что идут по площади? А если бы его самого, епископа Каменецкого, Миколая Дембовского, герба Елита, терпеливо ожидающего места архиепископа Львовского, если бы с него снять богатое облачение, одеть в рваный еврейский лапсердак и поставить с образками перед дворцом в Каменце… Епископ вздрагивает от этой нелепой мысли, хотя на мгновение видит эту картину: он, толстый и розовый, в обличье еврея, продающего образки. Нет. Нет.

Если бы все было так, как о них говорят, если бы они обладали такой силой, то были бы богатыми, а не такими, как вот эти, под окном, – нищими. Так что же – сильны они или слабы? Представляют ли они угрозу для епископского дворца? Правда ли, что они ненавидят гоев и брезгуют ими? И что все тело у них покрыто маленькими темными волосками?

Бог не позволил бы им иметь такую силу, как представляется Солтыку, ведь они сами отвергли спасительный жест Христа и больше не желают быть заодно с истинным Богом: их столкнули с пути спасения и они застряли где-то в пустыне.

Девушка не хочет медальон – она расстегивает пуговицу у самой шеи и достает из-под рубашки свой, показывает мальчику, тот охотно рассматривает. Зато покупает образок – торговец заворачивает его в грязную папиросную бумагу.

«Какие они, эти чужие, если снять с них одежду?» – думает епископ. Что в них меняется, когда они остаются одни, думает он еще, отпуская кланяющегося в пояс цирюльника, и понимает, что уже пора переодеваться к мессе. Дембовский идет в спальню и с удовольствием сбрасывает тяжелую домашнюю сутану. Некоторое время стоит обнаженный и не знает, не совершает ли какой-то ужасный грех, собственно, он уже начинает в нем каяться – грех бесстыдства, а может, человеческого убожества? Епископ чувствует, как легкое дуновение холодного воздуха ласково шевелит волоски на его коренастом теле.

О двух натурах Хаи

При Якове несколько всадников, одетых в богатое турецкое платье, – им выделена отдельная комната. Командует Хаим, брат Ханы. Они говорят друг с другом только по-турецки. Яков Франк теперь именуется Ахмед Френк, у него турецкий паспорт. Он неприкосновенен. Посыльный ежедневно сообщает новости о диспуте в Каменце.

Узнав о том, что на время каменецкого диспута Яков Франк тайно остановился у отца, Хая берет младшего ребенка, укладывает вещи в сундук и отправляется из Лянцкороны в Рогатин. Жарко, скоро начнется жатва; золотые нивы, простирающиеся до самого горизонта, колышутся на солнце плавно, медленно, и кажется, будто вся земля дышит. На Хае светлое платье и голубая вуаль. Она держит на коленях дочку. Сидит на телеге прямо и спокойно, малышка сосет из белой груди. Пара лошадей в яблоках тянет легкую бричку с брезентовым навесом. Видно, что едет богатая еврейка. Крестьянки останавливаются и приставляют ладонь ко лбу козырьком, чтобы лучше разглядеть. Хая, встретившись с ними взглядом, отвечает мгновенной улыбкой. Одна из женщин машинально крестится: то ли это реакция на еврейку, то ли на мать с младенцем, в голубой вуали.