– Будь он проклят днем и проклят ночью. Проклят, когда ложится и когда встает, когда входит в дом и когда выходит из него. Пусть Бог никогда более не простит и не признает его! Пусть отныне гнев Божий сжигает этого человека, пусть Бог обрушит на него все проклятия и пусть вычеркнет его имя из Книги Жизни. И пусть будут все предупреждены, что никто не должен общаться с ним словесно либо письменно, либо оказывать ему услуги, либо жить с ним под одной крышей, либо приближаться к нему на расстояние менее четырех локтей, либо читать документы, продиктованные им или написанные его рукой.

Слова гаснут, обращаются в нечто будто бы материальное, сотворенное из воздуха, нечто неопределенное и долговечное. Синагогу закрывают, и люди молча расходятся по домам. Тем временем где-то далеко, в другом месте Яков сидит, окруженный своими товарищами; он слегка навеселе и ничего не замечает, вокруг него ничего не изменилось, ничего не произошло – лишь дрогнуло внезапно пламя свечи.

О Енте, которая всегда присутствует и все видит

Ента, всегда присутствующая, видит проклятие в виде чего-то расплывчатого, как те странные создания, которые плавают в наших глазах, – искривленные фрагменты, полупрозрачные существа. И проклятие отныне прилипнет к Якову, как белок прилипает к желтку.

Но, в сущности, не о чем беспокоиться и нечему удивляться. Взгляните: этих проклятий вокруг множество, ну, может, поменьше, послабее, более расплывчатых. Они присутствуют рядом со многими людьми, словно желеобразные луны на замерших орбитах, окружающих человеческие сердца: все те, кто услышал «Чтоб ты сгинул», когда телега заехала на капустное поле и колеса подавили налившиеся кочаны, или та, что была проклята собственным отцом, потому что обжималась с парнем в кустах, или тот, в жупане с красивой вышивкой, что получил проклятие от своего крестьянина за дополнительный день барщины, или тот же самый крестьянин, которого обругала жена, потому что у него украли все деньги или он их в корчме пропил, ему тоже достанется: «Чтоб ты сдох».

Если уметь посмотреть так, как видит это Ента, можно было бы увидеть, что на самом деле мир состоит из слов, которые, будучи однажды произнесены, претендуют на весь порядок, и всё теперь продиктовано ими, всё им подвластно.

Действует каждое обыденное проклятие, каждое высказанное слово.

В тот момент, когда Яков узнаёт о хереме несколько дней спустя, он сидит спиной к свету, так что никто не видит выражения его лица. Свечи ярко освещают неровную, рябую щеку. Заболеет ли он снова, как в Салониках? Яков велит позвать Нахмана, и они стоя молятся до утра. О защите. Зажигают свечи, в комнате становится душно и жарко. Перед самым рассветом, когда они уже едва держатся на ногах, Яков выполняет тайный обряд, затем реб Мордке произносит слова столь же мощные, как проклятие, и направляет их в сторону Львова.

А в Каменце однажды утром епископ Дембовский просыпается и чувствует, что его движения замедлились и теперь требуют бóльших усилий. Он не знает, что это может значить. А догадавшись о возможной причине этого странного, неожиданного недомогания, пугается.

Ента лежит в сарае, не умирает и не просыпается. Израиль же, ее внук, ходит по деревне и рассказывает об этом чуде с огорчением и страхом, который может облегчить только водка. Он изображает хорошего внука, который все свое время посвящает бабушке и поэтому ему некогда работать. Иногда эти мысли заставляют его прослезиться, а иногда приводят в ярость, тогда Израиль скандалит. Но на самом деле за старой Ентой ухаживают Песеле и Фрейна, его дочери.

Песеле встает на рассвете и идет в сарай – на самом деле это просто пристройка – убедиться, все ли в порядке. Все всегда оказывается в порядке. Лишь однажды она обнаружила сидящего на теле старухи кота, чужого. Песеле прогнала его и теперь плотно закрывает дверь. Иногда Ента словно бы покрыта росой, каплями воды, и кожа, и одежда, но эта вода странная, она совсем не испаряется, и ее приходится стряхивать метелкой.

Затем Песеле осторожно вытирает лицо Енты; она всегда колеблется, прежде чем прикоснуться к прабабушке. Кожа прохладная, нежная, но упругая. Иногда Песеле кажется, будто она тихонько потрескивает или, точнее сказать, поскрипывает, как новый кожаный ботинок, как конская сбруя, только что купленная на ярмарке. Однажды Песеле, заинтересовавшись, обратилась за помощью к своей матери Собле, и они осторожно приподняли тело, чтобы проверить, нет ли пролежней. Откинули подол платья, но ничего такого не увидели.

– В этом теле больше нет крови, – говорит Песеле матери, и их обеих пробирает дрожь.

Но ведь это тело не мертвое. Когда они касаются его, медленное движение глазных яблок под веками ускоряется. Это совершенно точно.

И еще одну вещь однажды проверила любопытная Песеле, но в одиночку, без свидетелей. Она взяла острый нож и быстро надрезала кожу под запястьем. Да, кровь не потекла, но веки Енты тревожно задергались, и с ее губ сорвался словно бы долго сдерживаемый вздох. Возможно ли это?