Читаем Книга о похвале мученичеству к Моисею, Максиму и другим исповедникам полностью

Хотя и не прилично, возлюбленнейшие братья, при расположенности говорить, обнаруживать какой-нибудь страх, тем более неприлично уменьшать славу такого пожертвования потому только, что сознаю, что сам я начинаю колебаться; однако ж, я часто говорю (не смотря на то, что дух изнемогает от одного размышления, когда, с одной стороны, воспламеняется страстью к начинающейся похвале, а с другой – сдерживается в слове величием подвига), что и не прилично бывает молчать, и опасно – мало говорить, разве когда имеющему сильное рвение к слову помогает одно обстоятельство, что есть возможность получить извинение тому, кто не побоялся отважиться на это. Почему, возлюбленнейшие братья, хотя сила рассудка подавляется величием предмета, так что, на сколько бы она обнаружила себя в изображении достоинства мученичества, на столько же, будучи стеснена самою важностью похвалы, а равно-будучи приведена в изнеможение и совершенно расстроена суждением о достоинстве тех предметов, о которых всего больше говорят, спутавшись в самой себе, теряет способность говорить, и хотя, по освобождении даже от подобных уз, не выражает открытым словом силы этой похвалы; однако, если не ошибаюсь, в самом изображении будет некая сила, которая, ограждаясь значением дела, находить для себя опору даже в том, в чем неравносильное разуму сознание находило препятствие к слову. Итак, возлюбленнейшие братья, поелику мы, затрудненные столь разнообразными обстоятельствами вооружаемся всею любовью и всем старанием для восхваления превосходных и прекрасных плодов спасения, то я не боюсь уже, чтобы опасения за свою неспособность или отклонило меня от моего намерения, или совершенно уничтожило его во мне, хотя бы кто, пожелавши всмотреться в то, о чем идет у нас речь и, взвесивши – на чем основывается надежда пожертвования и оценивши всю важность его, и удивлялся как нельзя более что я отваживаюсь на это, когда, с одной стороны, устрашала меня обширность предмета, а с другой – ревность к исполнению своего обещания доводила смущенный восторгом ум до смятения духа. Да и кого не устрашит дело это? Кого не поразит оно своею изумительностью? Между тем, если не ошибаюсь, в самой силе сознания действительно есть чудная робость, которая и смущает, и возбуждает нас. И чем глубже будешь всматриваться в могущество сознания, тем более вследствие самого созерцания достойной уважения чистоты его, оно будет предполагать уважение к обязательству своему.

Итак, вы должны подумать о том, сколь велика слава – принятием одного удара очистить какое либо пятно жизни, нечистоту оскверненного тела, – и застарелые от продолжительного нагноения пороков язвы, и преступление, нажитое в продолжительное время; чем может и увеличиться награда и изгладиться преступление. Отсюда все совершенство и достоинство жизни заключается в мученичестве. Оно есть основание жизни и веры, оно есть опора спасения; союз свободы и чести, – и хотя есть нечто и другое, посредством чего можно достигать света, однако достигать обещанной награды гораздо лучше посредством искупительных наказаний. Оцените, сколь велика слава – когда дух, совлекшись похотей сей жизни и отрешившись от всей природы и общения с миром, противостоит нападению противника и не страшится жестокости мучителя, когда человек воодушевляется тем именно мучением, от которого, по видимому, должен был погибнуть, когда он в том именно находит укрепление своих сил, чем наказывающий думает увеличить мучение. Ибо, хотя отскакивающие от твердых ребер когти (род орудия пытки) снова запускаются в рану, и хотя, при ударах бичами, ремень с оторванной частью тела снова возвращается на одно и тоже место, но мучимый стоит неподвижно, мужественно препобеждая казни свои и сосредоточиваясь при этом в самом себе; потому что во время этого торжества палачей, Христос, за которого мучимый страдает, терпит более, чем сам мучимый. И если бы кто отверг когда Христа, то подвергается вине тем самым, чем должен был одержать победу; отсюда необходимо все терпеть тому, для которого от казни зависит победа.