Читаем Клуб Мефисто полностью

Она проследовала за ним в обшитую деревом столовую, где уже был накрыт к ужину массивный стол. Пять приборов — успела она сосчитать, взглянув на искрящиеся хрустальные бокалы и блестящие фарфоровые чашки, окаймленные кобальтовой синью и позолотой. Там был еще один камин, и в очаге горел огонь, но эта огромная комната с почти четырехметровым потолком располагалась с холодной, наветренной стороны, и Маура порадовалась, что решила не снимать свой кашемировый свитер.

— Может, для начала бокал вина? — предложил Сансоне, беря в руки бутылку каберне.

— Пожалуй. Благодарю.

Он налил в бокал вина и передал гостье, но она тут же забыла о напитке: все ее внимание было обращено к висевшим на стене портретам. К галерее лиц, мужских и женских, взиравших на нее из туманной глубины веков.

— Это лишь малая часть, — пояснил хозяин дома. — Эти портреты мои предки собирали годами. Некоторые из них — современные копии, другие — всего лишь воспоминание о том, как они выглядели на самом деле. Но есть и подлинники. Так эти люди, должно быть, выглядели при жизни.

Он прошел через всю комнату и остановился возле одного портрета. Молодой женщины с блестящими темными глазами и черными волосами, аккуратно собранными на затылке. Ее бледное, овальной формы лицо казалось полупрозрачным в освещенной неярким пламенем очага комнате и таким живым, что Мауре даже почудилось биение пульса на ее белой шее. Девушка сидела чуть вполоборота к художнику, ее бордовое, расшитое золотыми нитями платье ярко сверкало, взгляд — прямой, бесстрашный.

— Ее звали Изабелла, — сказал Сансоне. — Портрет был написан за месяц до ее свадьбы. Его пришлось немного отреставрировать. На холсте были подпалины. Он чудом уцелел в огне, спалившем ее дом дотла.

— Красавица.

— Да. На свою беду.

Маура посмотрела на него с недоумением.

— Почему?

— Она была женой Николо Контини, знатного венецианца. По свидетельствам, они были очень счастливы в браке до тех пор, пока… — Он немного помолчал. — Пока Антонино Сансоне не погубил их.

Маура бросила на него удивленный взгляд.

— Тот самый человек на портрете? В другой комнате?

Он кивнул.

— Мой достославный пращур. О, все свои действия он оправдывал только одним — борьбой за искоренение дьявола. Благо церковь благословляла все — и пытки, и кровопускания. Сожжение заживо. Венецианцы особенно преуспели по части истязаний, ведь это они изобретали и доводили до ума самые изощренные инструменты пыток, чтобы вырывать признания. И сколь бы невероятными ни были обвинения, после нескольких часов общения с монсеньором Сансоне в темнице виновными признавали себя почти все. В чем бы вас ни обвиняли — в колдовстве ли, в заговоре соседей или в связях с дьяволом, только безоговорочным признанием во всех грехах и можно было избавиться от мук. И принять милосердную смерть. Хотя, в сущности, она была далеко не милосердной. Ведь большинство жертв сжигали заживо на костре. — Он обвел взглядом комнату, портреты. Лики смерти. — Все люди, которых вы здесь видите, пострадали от его рук. Мужчины, женщины, дети — ему было все равно. Говорили, он каждый день просыпался с одной мыслью — как бы скорее взяться за дело. Мысль эта укрепляла его дух за основательной утренней трапезой из хлеба и мяса. Засим он облачался в запятнанные кровью одежды и отправлялся вершить свое дело — искоренять еретиков. Люди, проходившие мимо по улице, слышали крики и стоны даже через толстенные каменные стены.

Маура оглядела комнату, всматриваясь в лики обреченных, и вдруг представила их иными — искалеченными, искаженными болью. Долго ли терпели эти люди? Долго ли цеплялись за надежду избежать смерти и выжить?

— Антонино уничтожил всех, — продолжал Сансоне. — Кроме одной. — Он снова взглянул на женщину с ясными глазами.

— Изабелла осталась в живых?

— О нет. По его милости она умерла, как и все остальные. Только сломить ее он так и не смог.

— Она ни в чем не призналась?

— Вернее, не покорилась. От нее требовалось всего-навсего оговорить мужа. Отречься от него, обвинить в колдовстве, и тогда, вероятнее всего, ее оставили бы в живых. Ведь на самом деле Антонино добивался от Изабеллы не признания. Он хотел получить ее саму.

«На беду она была красива». Вот что он имел в виду.

— Год и месяц, — продолжал он. — Столько времени провела она в заточении, без света и тепла. И каждый день, снова и снова представала перед своим мучителем. — Он взглянул на Мауру. — Я видел инструменты пыток того времени. Даже представить себе не могу, что может быть хуже этого ада.

— Но он так и не сломил ее?

— Изабелла сносила все стойко до конца. Даже когда у нее отняли новорожденного ребенка. И когда сломали ей руки. И исполосовали на спине всю кожу. Когда выбили суставы. Каждое измывательство Антонино подробнейше описывал в своих дневниках.

— Вы и правда читали его дневники?

— Да. Они же переходили у нас в роду из поколения в поколение. Я храню их в тайнике вместе с другими малоприглядными семейными реликвиями той поры.

— Какое жуткое наследство!