Читаем Хронография полностью

Итак, провидение, в полном согласии с христианской доктриной, определяет у Пселла течение земных событий. Вместе с тем в «Хронографии» обнаруживается и иной причинно-следственный ряд, к которому божественный промысел не имеет отношения. «У меня есть обыкновение всякое дело, имеет оно видимость доброго или кажется иным, не только рассматривать само по себе, но исследовать его причины и возможные результаты». Эти слова из «Хронографии» — не пустая декларация. У историка действительно обостренное внимание к причинной зависимости событий, что нередко сказывается даже в композиции его сочинения. «Возвращаясь к истокам событий, я устанавливаю причины и делаю вывод о следствиях», — заявляет Пселл, объясняя, почему он вставляет в повествование рассказ о самом себе. «Намереваясь поведать о восстании против самодержца, я снова возвращаю к началу свой рассказ и сообщу прежде, как оно возникло, каковы были его причины...», — замечает Пселл, повествуя о мятеже Льва Торника против Константина IX Мономаха.

Историк гордится тем, что в состоянии обнаружить не только явные и всем видимые причины, но и вскрыть истоки событий, не заметные для поверхностного наблюдателя. Императрица Зоя, пишет Пселл, была необыкновенно щедра, и «царская власть тогда, казалось, обрела величие и еще большее достоинство». Но «все происходящее и высочайший взлет на самом деле оказались началом упадка и унижения государства» (Зоя и Феодора. Константин IX, VIII) «Многим кажется, — продолжает историк несколькими строками ниже, — что окружающие нас народы вторглись в ромейские пределы, но, как мне представляется, дом рушится уже тогда, когда гниют крепящие его балки. Хотя большинство людей и не распознало начало зла, оно коренится в событиях того времени: из туч, которые тогда собрались, ныне хлынул проливной дождь» (там же, IX). Конечно, Пселл «задним умом крепок» и обнаруживает причины, следствия которых уже отчетливо проявились, тем не менее умение увидеть приметы разложения в самом расцвете — несомненная заслуга средневекового историка. В этом отношении Пселл (не в смысле традиционного средневекового подражания — «мимесиса», а по существу) продолжает линию Фукидида с его стремлением к вскрытию причинной исторической связи.

Итак, два причинно-следственных ряда (в одном все зависит от провидения, в другом — от естественных причин) как бы параллельно существуют в «Хронографии», пересекаясь лишь в редких случаях, когда историк ощущает необходимость объяснить возникающее противоречие. Так, Пселл приписывает себе в «Хронографии» следующую речь, когда упрекает Константина IX Мономаха, полагающегося на божественный промысел и потому отказывающегося принимать меры по охране своей персоны: «Никто из них (Пселл говорит об архитекторах, кормчих и воинах. — Я. Л.), делая свое дело, не отказывается от упований на Бога, но первый возводит строения сообразно правилам, другой кормилом направляет судно, а из людей военных каждый носит щит, вооружен мечом, на голову надевает шлем, а остальное тело покрывает панцирем» (там же, CXXXIII). Объяснение это вполне укладывается в рамки средневекового христианского мировоззрения, никогда не требовавшего от человека бездействия и полного подчинения божественному промыслу, хотя в принципе и предпочитавшего деятельной жизни созерцательную.

Такими наблюдениями, вероятно, можно было бы ограничиться, рассуждая об историографических и исторических воззрениях Пселла, если бы предметом анализа был философский трактат, а не историографическое произведение. Однако, как известно, в древности и средневековье писание истории было видом литературного творчества, а раз так, то мировоззрение писателя проявляется не только в откровенных авторских декларациях, но и во всей структуре произведения. Необходимость анализа этой структуры определяется не желанием воздать долг традиции и добавить обязательный раздел о «художественных особенностях», а специфической задачей статьи.

* * *