Читаем Холли полностью

Джером выкладывает как на духу то, что уже рассказал родителям и Холли. Барбара рада за него и не скрывает этого. Она приходит в восторг, узнав о ста тысячах долларов, и визжит, когда он рассказывает ей о возможном туре.

– Возьми меня с собой! Я буду на побегушках!

– Я мог бы поймать тебя на слове. А как у тебя дела, Барбарелла?

Она чуть не рассказывает ему всё, но потом сдерживается. Пусть это будет день Джерома.

– Барб? Ты ещё здесь?

– Всё по-старому.

– Я тебе не верю. Ты что-то задумала? Что за большой секрет? Выкладывай.

– Скоро, – обещает она. – Правда. Расскажи, как там дела у Холли. На днях я вроде как отвертелась от её просьбы. Чувствую себя виноватой. – Но не слишком. Барбаре предстоит написать эссе, это важно, а она не сильно-то продвинулась. Не сильно? Она даже не начинала.

Джером вкратце пересказывает, заканчивая упоминанием Эллен Краслоу. Барбара слушает вполуха, но в нужных местах вставляет «да», «ого» и «угу». Её мысли снова возвращаются к чёртовому эссе, которое нужно отправить к концу месяца. И она хочет спать. Она не связывает исчезновения, о которых рассказывает Джей, с тем, что ей поведала Оливия Кингсбери, хотя роман Хорхе Кастро лежит обложкой вверх на её одеяле.

Джером слышит зевок Барбары и говорит:

– Я тебя отпускаю. Но с тобой приятно поговорить, когда ты во внимании.

– Я всегда уделяю тебе внимание, мой дорогой братец.

– Врушка, – говорит он со смехом, и заканчивает разговор.

Барбара отодвигает Хорхе Кастро в сторону, не подозревая, что он является членом маленького и крайне несчастливого клуба, и выключает свет.

6

В ту ночь Холли снится её старая спальня.

Судя по обоям, спальня находится на Бонд-Стрит в Цинциннати, но также похожа на музейную выставку, которую себе представляла Холли. Повсюду маленькие таблички с названиями предметов, ставших артефактами. «LUDIO LUDIUS» рядом со звуковой системой, «BELLA SIDEREA» рядом с мусорной корзиной, «CUBILE TRISTIS PUELLA» на кровати.

Поскольку человеческий мозг построен на связях, Холли просыпается с мыслями об отце. Что случается нечасто. С чего бы? Он умер давным-давно и всегда был лишь тенью, даже в тех редких случаях, когда он находился дома. Ховард Гибни работал продавцом в «Рэй Гартон Фарм Машинери, Инк.» и проводил дни в разъездах по Среднему Западу, продавая комбайны и уборочные машины, а также тракторы «Рэй Гартон ТруМэйд» ярко-красного цвета, будто для того, чтобы никто не перепутал технику «Гартон» с продукцией «Джон Дир». Если он оставался дома, Шарлотта заботилась, чтобы он никогда не забывал, кто, по её словам, поддерживает домашний очаг. Раскатывая по всей стране он, возможно, и был генератором продаж, но дома являлся самым настоящим Мистером Размазнёй.

Холли встаёт и подходит к своему письменному столу. Свидетельства её трудовой жизни – жизни, созданной ею для себя – находятся либо в «Найдём и сохраним» на Фредерик-Стрит, либо в её маленьком домашнем кабинете, но она хранит некоторые из них (настоящие артефакты) в нижнем ящике этого стола. Их немного, и большинство навевают воспоминания, вызывающие одновременно ностальгию и сожаление.

Вот почётный значок, полученный Холли за второе место на конкурсе ораторского мастерства, в котором участвовали несколько городских начальных школ (в ту пору, когда она была достаточно молода и уверена в себе, чтобы выступать перед большим скоплением людей.) Она продекламировала стихотворение Роберта Фроста «Починка стены», и после похвалы Шарлотта сказала, что Холли могла бы получить первый приз, не запнись она на нескольких словах.

Вот фотография, на которой шестилетняя Холли попрошайничает на Хэллоуин с отцом; он в пиджаке, она в костюме призрака, сшитом отцом для неё. Холли смутно припоминает, что её мать, обычно ходившая с ней (часто волоча за руку от дома к дому), в тот год заболела гриппом. На снимке Ховард Гибни улыбается. Холли кажется, что она тогда тоже улыбалась, хотя из-за накинутой на голову простыни понять невозможно.

– Улыбалась, – шепчет Холли. – Потому что он не волочил меня за собой, желая поскорее вернуться домой и посмотреть телевизор. – Кроме того, он не напоминал ей говорить «спасибо» в каждом доме, зная, что она и так это сделает. Она и делала.

Но Холли нужен не значок, не фотография с Хэллоуина, не гербарий, не некролог её отца, аккуратно вырезанный и сохранённый. Ей нужна открытка. Когда-то их было больше – не меньше дюжины – и Холли предполагает, что остальные потерялись. После выявления лжи свой матери о наследстве, ей пришла в голову ещё менее приятная мысль: её мать украла память о человеке, которого Холли помнит лишь смутно. О человеке, жившем под каблуком жены, когда был дома (что случалось нечасто), но добром и забавном в тех редких случаях, когда оставался наедине со своей маленькой дочкой.