Читаем Казанова полностью

Он нагнулся поправить перекрутившийся плащ, и воспользовавшись случаем поднял ее юбку; когда она хотела его оттолкнуть, новая молния сковала ее руки. Укутывая ее плащем, он, наполовину следуя движению коляски, притянул ее к себе, и она склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной победы, которую "когда-либо получал атлет". Дождь и ветер били им в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил о кучере.

Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере. Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. "Я чувствую ее", сказала она, "и да, я прощаю вас". Тогда он наконец ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.

Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше не применял.

Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион сестрам и братьям Джакомо.

Джакомо, который для покрытия многочисленных долгов уже тайно превратил в серебро часть мебели, тем не менее решил продать остаток, не обращая внимания на часть, причитающуюся родственникам.

Через четыре месяца мать написала, что после ее ходатайства королеве Польши ученый монах-минорит из Калабрии был возведен в сан епископа, и что этот епископ Бернардо де Бернардис в следующем году будет проезжать через Венецию в Калабрию, возьмет с собой Джакомо и будет обращаться с ним как с сыном. Она надеялась, что через двадцать лет увидит Джакомо епископом. Джакомо, практичная натура из распутного семейства, уже видел тиару на голове и толпу аббатов и служителей вокруг епископа Джакомо.

Сенатор Малипьеро советовал ему следовать богу ("sequere deum"), как стоики, или как Сократ - даймону, "saepe revocans, rare impellens", редко поощряясь, часто тревожась, или следовать стезе судьбы. "Fata viam inveniunt." Казанова знал соответствующие места: Цицерон "De divinatione", Платон, "Энеида" Вергилия.

Несмотря на эти мудрые девизы, он все же потерял благосклонность сенатора. После одного из обедов с сенатором, Августой Гардела, и Терезой Имер, он остался сидеть с Терезой за маленьким столиком, Гардела ушла на урок танцев, а сенатор на сиесту. Тереза и Джакомо сидели спиной к кабинету, где покровитель почивал во сне. Хотя Джакомо никогда прежде не ухаживал за Терезой, в обоих неожиданно проснулся непреодолимый естественный интерес к различным частям тела обоих полов, и они витали как раз между тихим разглядыванием и ощупывающим исследованием, когда тычок в спину Джакомо тотчас прервал пикантные поиски истины. Несправедливый, как бог, Малипьеро замкнул для Казановы свою дверь, а для Терезы свои поцелуи.

Через некоторое время по поручению опекуна Гримани в жилище Казановы пришел загорелый человек сорока лет в черном парике и ярко-красном плаще по имени Антонио Рацетта и опечатал комнату судебной печатью, пока Казанова не выкупит из залога остаток мебели. Джакомо переехал в один из других домов Гримани, где жила известная танцовщица ла Тинторетта. У нее был ум и она любила поэзию. Не торопясь стать епископом, он в нее влюбился, говорит Казанова.

Актриса Дзанетта написала аббату Гримани, что не годиться, если ее сына епископ найдет в одном доме с танцовщицей.

Гримани посоветовался со священником Тозелло и сунул Джакомо в семинарию Сан Киприано на острове Мурано. Джакомо надел наряд семинариста. Вероятно, у Гримани были наилучшие намерения. Но даже в старости Казанова с яростью замечает, что он до сих пор не знает, был ли его опекун Гримани "добр по глупости или глуп по доброте". Нельзя нанести остроумному молодому человеку более мрачного удара, чем сделать его зависимым от дураков. Казанова отослал пакет с книгами и рукописями (у него уже были литературные зарисовки) госпоже Манцони. Она была на двадцать лет его старше, подруга с материнским чувством, которую он уважал всю жизнь, как свою бабушку Марсию Фарузи или позднее Сильвию Балетти. Дочь госпожи Манцони была влюблена в Казанову. Казанова ее не упоминает. Госпожа Манцони пророчила ему со смехом, что в семинарии он не выдержит и месяца, как впрочем и у епископа. Казанова возражал. Тогда она сказала: "Ты не знаешь себя".

Последнюю ночь на свободе он провел с сестрами Нанеттой и Мартиной. Он всегда спал с обоими. Очевидно, они были для него двойной фигурой, двухголосой, двухлонной.