Читаем Казанова полностью

Последнюю ночь в Венеции он провел в лоне своих обеих "ангелов", Нанетты и Мартины. Позже он жаловался, что они не научила его дальнейшей жизни. Они были слишком бескорыстны, слишком счастливы. Корысть и несчастье он, очевидно, считает настоящими учителями.

У своей подруги-матери госпоже Манцони он прочитал почти все запрещенные книги и новые сочинения. Как каждый начинающий литератор, он был подавлен растущим потоком исписанной и напечатанной бумаги. Это умная женщина на основе простого знания людей предсказала ему возвращение в течении года и смеялась над влюбленным Уленшпигелем.

С Пьяцетты он отплыл в пеоте венецианского посланника Андреа да Лецци, который по просьбе Гримани взял его да Анконы. Гримани подарил десять цехинов для карантина в лазарете Анконы. С сорока другими цехинами, которыми он владел тайно, Джакомо чувствовал себя богачом. Радостный и без малейшего религиозного чувства он покинул родину, чтобы стать епископом. Храбро начал он свои странствия по миру. Путешествия в конце концов стали всей его жизнью. Он был счастлив. Ему было восемнадцать.

Глава четвертая. Закадычный друг нищего

В этом мире не говорят почти ничего, что можно понять в точности, как сказано...

Дени Дидро "Жак-фаталист"

Его несчастья начались в гавани Хиоццы. Еще много раз Казанова сам ввергал себя в несчастье.

Уже на первом шаге в мир он потерял деньги, имущество, здоровье и некоторые иллюзии и поэтому, вероятно, пошел бы на дно, если б не с большими жертвами, усилиями и хитростями словно за собственные волосы не вытащил себя из болота. Он думал, как он говорит о себе, что нуждается лишь в собственном остроумии, чтобы сделать из себя что-нибудь в этом мире. Думать так мог только очень молодой человек.

В кофейне Хиоццы он встретил длинного, одноглазого монаха-якобита Корсини, который привел его на обед в Академию Макарон, где на пари ели макароны, и на комический манер сочиняли макароническую поэзию, смешивая многие языки и диалекты в полном вавилонском столпотворении. Казанова съел множество макарон, сочинил экспромтом десять стансов и был провозглашен князем макаронников. Затем он последовал за монахом прямо в бордель, который мог бы найти и без него, из похвальбы лег там с самой безобразной женщиной, а потом пошел в трактир, где компания монахов выиграла у него все деньги. Обманутый сочувствием, хорошо разыгранным монахом, и подстрекаемый к новой игре, Казанова на следующий день принес свой сундук ближайшему ростовщику и заложил одежду, белье и т.п. за тридцать цехинов, причем проницательный ростовщик с трудом уговорил его забрать назад три рубашки и скатерть, потому что у Казановы были верные предчувствия, что вечером он отыграет все потерянные деньги. Вечером в компании тех же монахов он потерял свои тридцать цехинов, а на пути домой с испугом заметил, что опять заразился, второй раз за год.

Много лет спустя Казанова в отместку издал памфлет против предчувствий; если делать лишь дурное, все дурным и кончится.

В следующей гавани, Осара, он свалился бы от голода и раскаянья, если бы не молодой монах ордена босоногих брат Стефано из Беллуно, которого лодочник взял даром из уважения к Франциску Ассизскому, пригласивший его на трапезу, вымоленную им у прихожанки. Там Казанова встретил священника, который пригласил его на ужин и ночлег и читал ему свои стихи, которые Казанова хвалил. Там он целовал молодую домоправительницу священника, принесшую утренний кофе, а ночью два часа подряд наслаждался ею. Как вспоминает Казанова, единственный раз в жизни он имел сношение несмотря на острую венерическую болезнь. В гавани Полы он осмотрел римские древности.

В Анконе он должен был двадцать восемь дней проходить карантин в лазарете, так как в Мессине свирепствовала чума.

Казанова и его нищенствующий монах надеялись жить один за счет другого. Казанова уже выступал с апломбом мошенника, требуя без единого су в кармане комнату для себя и монаха, и в то время как монах был горд и мог спать на соломе в углу комнаты Казановы, он без монаха умер бы с голоду. Наконец Казанова прямо сказал монаху о своей нужде, однако представил ему, что в Риме он, как секретарь венецианского посланника, будет купаться в деньгах. Монах спросил только, может ли он писать; сам он мог написать лишь свое имя и то помогая себе обоими руками. Как сообщник нищенствующего монаха Казанова должен был ежедневно писать восемь прошений; францисканец был убежден, что надо стучать в восьмую дверь, если в семь дверей стучался напрасно. Женщины требовали писать латинские цитаты. "В наше испорченное время", жаловался монах, "уважают только ученых".

От написания прошений пошли кучами съестные припасы, и бурдюки вина. Но Казанова, чтобы излечиться, пил только воду, держал двухнедельную диету и не покидал постели. Как-то раз он прогуливался по двору лазарета вместе с турецким купцом из Салоник, стариком с трубкой во рту, который был владельцем первого этажа, двора и людей, среди которых была поразительно красивая греческая рабыня.