— Ладно, верю, — вяло махнула рукой Катя. — Патроны-то есть в нем?

Колокольчиков ловко выщелкнул обойму и продемонстрировал Кате.

— Ну как? — спросил он.

Вид у него был комичный — ни дать ни взять мордатый торговец с вещевого рынка, втирающий провинциальной простушке залежалый товарец. Он со щелчком загнал обойму на место и стоял, протягивая Кате “вальтер” рукояткой вперед.

— А с этим твоя ментовская совесть тебя мучить не будет? — поинтересовалась Катя.

— Этот — не служебный, — ответил он. — Его как бы вообще не существует.

— Ишь ты, — уважительно сказала Катя и, вздохнув, бросила на стол увесистый “макаров”. Пистолет тяжело брякнул о крышку стола. На клетчатой скатерти он смотрелся неуместно и дико. — Давай свой хваленый “вальтер”. И имей в виду, что у тебя яичница горит.

Колокольчиков схватился за голову, швырнул “вальтер” на стол рядом со своим счастливо возвращенным служебным пистолетом и кинулся спасать яичницу. Катя некоторое время сидела неподвижно, переводя задумчивый взгляд с его широкой спины на лежащие рядом пистолеты и обратно, потом коротко вздохнула, тряхнула головой, отгоняя какие-то неуместные мысли, и убрала “вальтер” за пояс.

Глава 13

Катя открыла глаза и сразу поняла, что уже поздно. За окном опять висела серая муть, по которой было совершенно невозможно хотя бы приблизительно определить время дня, но по тому, какой бодрой и выспавшейся она себя ощущала, было совершенно ясно, что проспала она долго.

Окно, за которым серел ненастный осенний день, было какое-то незнакомое почему-то казалось голым. Присмотревшись, Катя сообразила, что оно и есть голое — на окне не было занавесок. Единственным украшением этого унылого отверстия в стене, оклеенной выцветшими обоями того дикого рисунка и невообразимого оттенка, которые могут выбрать только маляры перед сдачей дома государственной комиссии, была лежавшая на подоконнике пачка пожелтевших газет.

“Господи, — подумала Катя, — куда же это меня занесло? Притон какой-нибудь, что ли? Ничего не понимаю”.

Она обвела глазами комнату, обставленную еще более скудно, чем ее собственная. Нет, на притон это не походило, тем более, что постельное белье на Катином ложе было чистым, хотя и неглаженным. Напротив Кати на стене висел колесами кверху спортивный велосипед с обшарпанной рамой и противоестественно свёрнутым на сторону, чтобы не упирался, рулем. Катя, никогда особенно не увлекавшаяся поэзией, немедленно вспомнила что-то такое про “мужские неприютные углы”. Было там, помнится, и про “велосипед, висящий вверх ногами”, и про “на письменном столе два черных круга — от чайника и от сковороды”. Она привстала на локте и заглянула на верхнюю плоскость придвинутого к окну стола. Черный круг был только один, хотя второй вполне мог скрываться под грудой какой-то разрозненной макулатуры, поверх которой разлеглась пара неумело заштопанных носков. Под столом стояла пара больших черных гирь. Кое-где черная краска облупилась, и сквозь нее тускло поблескивал тяжелый холодный чугун.

“Ага, — подумала Катя, — вот же где я! Это ж колокольчиковская берлога, вот это что такое! Н-да, хорошо живут менты...” Вспомнив вчерашний вечер, она быстро сунула руку под подушку и сразу нащупала теплую рукоятку пистолета. Надо же, подумала она, а мент-то наш и вправду честным оказался! Впрочем, сарказм ее в значительной мере был напускным. В честности Колокольчикова она почему-то не сомневалась, этот увалень ей был чем-то очень симпатичен. Кроме того, он явно положил на нее глаз. Катя запустила руку под одеяло — там, как и под подушкой, тоже все было на месте, и она даже слегка обиделась на Колокольчикова: что же это он — сам собирался делать глупости, и сам же проигнорировал беспомощную жертву, которая сама напросилась к нему в койку? Он что, в самом деле такой честный, или просто пистолета под подушкой испугался? Ну, это вряд ли, не полный же он идиот. Не стала бы я в него стрелять, и даже сопротивляться особенно не стала бы... Катя почувствовала, что ее легкое полушутливое недоумение начинает перерастать в самую настоящую обиду, и одернула себя. “Ты и в самом деле спятила, Скворцова, — сказала она себе. — Посмотри, на кого ты стала похожа! Просто Бонни без Клайда, только и знаешь, что стрелять да трахаться”. Замечание было в достаточной мере справедливое, но Кате почему-то совсем не было стыдно. Колокольчиков был дурак — мужчина должен чувствовать, когда в нем нуждаются.

Тут ей пришло в голову, что старлей просто хотел, чтобы она как следует выспалась, и она умилилась этому предположению. “Если это и в самом деле так, — решила она, — то с него стоит списать половину грехов. А также стоило бы дать ему возможность согрешить по-настоящему — с чувством, с толком, с расстановкой. Он мальчик сильный, но, похоже, не грубый. Это должно быть весьма приятно — дать ему возможность согрешить, попутно утешившись самой.

Так и поступим, — решила она. — Если, конечно, останемся в живых. Сегодня все решится. Сегодня...”