Читаем Катюша полностью

Она убрала продукты со стола в холодильник, мимоходом удивившись бессмысленности своих действий: казалось бы, в преддверии того, что должно было произойти через пару часов, ее вряд ли могла волновать судьба колокольчиковского продовольствия, а вот поди ж ты. “Получается, — подумала она, — что все мы на три четверти состоим из условных рефлексов. Как это в той пословице? Помирать собирайся, а жито сей...

Кто это здесь собрался помирать, — прикрикнула она на себя. — И думать не моги, Скворцова. Мы с тобой еще не отблагодарили нашего мента за гостеприимство, а ты — помирать...”

Она снова села за стол и медленно, растягивая удовольствие, выкурила сигарету, бездумно глядя в незанавешенное окно на облетающие липы, между которыми простиралась начисто вытоптанная подрастающим поколением, теперь раскисшая от дождей земля, вдоль и поперек пересеченная растрескавшимися асфальтовыми дорожками. “Скоро Новый год, — подумала она и стала думать про Новый год, — потому что вставать и выходить под дождь ужасно не хотелось. — Ведь была же вчера дома, подумала она, так почему было не взять зонтик... Мокни вот теперь, как дура”.

Она сходила в прихожую, сделала телефонный звонок, который сделать было необходимо, вернулась на кухню, закурила еще одну сигарету, но, сделав три или четыре затяжки, раздавила ее в пепельнице. Курить больше не хотелось, да и время тянуть не стоило. Нужно было еще осмотреться на месте, прикинуть, что к чему, оборудовать наблюдательный пункт и занять позицию до того, как туда прибудут остальные участники праздника — в погонах и без.

Троллейбус, подвывая и дергаясь, полз от остановки к остановке. Внутри было тепло и сыро от битком набитых в него по-осеннему бледных людей в мокрой одежде и капающих зонтов. Мимо судорожными рывками проплывали улицы, превратившиеся в сплошные потоки зонтов и нахлобученных капюшонов. На остановках зонты стояли терпеливыми группками, начинавшими волноваться при приближении троллейбуса. Легковые автомобили проносились с мокрым шипением, обдавая газоны потоками грязной воды, когда колеса попадали в выбоины. Вода с плеском рушилась на газон, иногда доставая до тротуара, и тогда зонты шарахались в сторону и из-под них выглядывали раздраженные лица.

Когда Катя делала вторую по счету пересадку, дождь прекратился — не то небесные резервуары временно пересохли, не то городской транспорт просто вывез ее из зоны дождя кинетического в зону дождя потенциального, — так или иначе, но сверху больше не капало, хотя асфальт под ногами был мокр и грязен, а небо оставалось серым, как бетонная плита. Умирать в такую погоду — последнее дело, решила Катя. Упасть лицом в душистые травы, перевернуться на спину и увидеть над собой голубое небо — в последний раз, разумеется, — это даже романтично, и, уж во всяком случае, не так противно, как шлепнуться мордой в лужу, где плавают три или четыре размокших окурка и еще не рассосавшийся плевок, а на дне лежит, свернувшись кольцами, бледный и раздувшийся утопленник — дождевой червяк. Бр-р-р, гадость какая! Мертвому, конечно, все равно, но подумать страшно, что тебя потом перевернут, а у тебя вся физиономия в грязи, и к щеке бычок приклеился... Тошнотворное зрелище, а ведь это будут наверняка мужики. Не-е-т, товарищи, мне сегодня умирать никак нельзя. Давайте зимой, а еще лучше — подождем до лета. Годиков этак через шестьдесят-семьдесят... А? -

Катя вылезла из троллейбуса, привычно перебежала дорогу, игнорируя подземный переход, прошла дворами и углубилась в длинное бетонное ущелье, прихотливо изгибавшееся между ЛТП, где томились всухомятку страждущие братья по разуму, и ремонтными мастерскими, где опять гулко громыхали каким-то железом и раздавались истеричные звонки и завывания козловых кранов. “Сюда бы его заманить, — подумала она, — тут бы мы поговорили без помех, да только как ты его сюда заманишь? Не мальчик он уже — за гобой бегать. А, чего там! Как сумеем, так и сыграем”.

Она вынырнула из каменной кишки и осмотрелась. Кавалерия еще не прибыла, и вообще все было тихо и мирно, словно ничего особенного не происходило, да и не должно было произойти. “А может, так оно и есть, — со смесью испуга и облегчения подумала она. — Банкир решил, что ездить по моим вызовам ниже его достоинства, Колокольчиков ничего не сказал Селиванову, а мой сегодняшний звонок пропал втуне, и я проторчу здесь, как дура, до вечера, и придется опять что-то придумывать — не пускать же все на самотек... Ах, как было бы славно пустить все это дерьмо на самотек — авось, рассосется... Да нет, чепуха это все, просто еще рано, я ведь и собиралась явиться пораньше...”