Читаем Карьеристы полностью

В словах Алексаса Мурзы, в его манере держаться сквозила самоуверенность человека, знающего себе цену. Домантас же чувствовал себя несколько скованно. Он был задумчив, недоволен ни собой, ни другими.

Некоторое время они молчали. Сидя напротив Домантене, Мурза не сводил с нее глаз, наблюдая, какое впечатление произвел его тост. Зенона потупилась, делая вид, что шокирована столь явным восхищением собой, однако ей было приятно, что красота ее замечена и высоко оценена.

Именно о ее красоте думал и Мурза. Он окончательно убедился, что Домантене просто необыкновенна. Чуть удлиненное пропорциональное лицо, гладкий лоб, прямой нос, полные, в меру подкрашенные губы и необычайно нежная кожа. На всем ее облике лежала печать совершенства, а нежный, умный, непринужденно кокетливый взгляд, искренняя, но сдержанная улыбка дышали таким очарованием, которое каждый замечает, чувствует, оно сразу же, при первой встрече говорит о красоте женщины. Мурза вспомнил, как во время танца мужчины поглядывали на нее и в душе, несомненно, завидовали ему.

Чтобы прервать затянувшееся молчание, Домантене заговорила первая:

— Господам, вероятно, скучно на балу?

— О нет! Напротив! Я во всяком случае не жалею, что пришел сюда, — оживился Мурза. — Позвольте предложить вам сигарету, сударыня.

— Спасибо. Не курю.

— Все современные женщины курят. Разве вы исключение?

— Не исключение, просто я еще не успела осовремениться.

Снова заиграл оркестр.

— Но от танца вы не откажетесь? — спросил Мурза, вставая.

— Да, танцевать я люблю.

Они пошли к свободному пространству зала, обходя столики, за которыми сидела шумная публика.

Домантас задумался, глядя перед собой, а Никольскис кого-то приветствовал, потрясая растопыренной ладонью. Наконец Викторас обратился к соседу:

— Так, значит, вы действительно убеждены, что у нашего народа нет своей культуры?

— Какая может быть культура у простолюдинов, милейший господин Домантас?

— Ну, скажем, хотя бы народное искусство.

— Это, стало быть, песни?.. Возможно, когда ничего лучшего не было, они имели свое значение. Но ведь важна городская культура. А здесь у нас ничего хорошего нет… и очень я, стало быть, сомневаюсь, будет ли. Зачем только мы в этот народ вцепились? Счастье, что еще кое-кто из заграницы приезжает… Любите ли вы балет? — неожиданно переменил он тему.

— Нет.

— Я заметил, что литовцы его не ценят. Литовцы — люди крайне примитивного душевного склада.

— Как знать! — рассердился Домантас. — Может быть, мы не поддерживаем всяких гастролеров-иностранцев только из патриотизма. И вообще вы очень поверхностно судите о душе литовца.

Пощипывая бородку, Никольскис неприязненно посматривал на собеседника.

— Не обижайтесь, господин Домантас, — проговорил он. — Но патриотизм ваш несколько наивен.

— Лучше уж такой иметь, чем никакого.

— Извиняюсь, на что вы намекаете?

— На то, что для некоторых Литва… лишь страна хороших доходов.

— Стало быть… стало быть… — Никольскис побагровел от злости. — Впрочем, что иное можно было ожидать от вас?! Извините!

Он резко поднялся и отошел.

Оставшись один, Викторас задумался о том, почему они столь неожиданно сцепились. Слишком уж быстро отнес Никольскис на свой счет его высказывание. В конце концов, так ему и надо! Кто же его не знает, пеовяка![3] Домантас взял бокал и выпил его до дна.

Танец кончился, вернулись Мурза и Домантене.

— Куда девался Никольскис? — спросил Мурза.

— Слишком уж этот господин чувствителен.

Мурза сразу понял, что они не поладили.

— Ну ты-то уж умеешь выложить в глаза человеку правду-матку, — дружелюбно улыбнулся он и сел на место Никольскиса, рядом с Домантасом.

Викторас рассказал о причине ссоры и добавил:

— Удивляюсь, что наши ему так доверяют.

— Видишь ли, он принадлежит к нашей партии. Неужели передоверить чужим такую важную область экономики, как кооперация?

— Ему бы где-нибудь в провинции начальником полицейского участка служить, а не кооперацией руководить, — все еще горячился Домантас.

— Э, нет, не скажи! Он довольно способный человек. Ты же в курсе, как мало у нас людей, знающих экономику.

— Но какие у него взгляды? Просто…

— При чем тут его взгляды? Если начнем разбираться во взглядах каждого — половину наших людей придется в шею гнать. Я вас помирю. Согласен?

Говорил он дружески и доверительно. Правда, не без некоторой покровительственности. Впрочем, Мурза был значительно старше Виктораса и имел на это право. После ухода Никольскиса он почувствовал себя словно бы в обществе совсем близких людей. Настроение его поднялось. Он даже стал обращаться к Домантасу на «ты», некоторая нарочитость и холодок исчезли. Подозвал кельнера, заказал шикарный ужин. Ел с аппетитом, много пил и становился все непринужденнее. Викторас тоже выпил и повеселел. Алексас рассказывал о себе, говорил, что очень ценит поэзию, любит добрых друзей. А когда Домантене осторожно намекнула, почему бы ему не подыскать в пару себе другое, может быть еще более нежное, сердце, он громко рассмеялся.