Читаем Карьеристы полностью

— Бог мой, что вы говорите! Садитесь лучше! Сейчас прикажу подать кофе… А скоро и Викторас придет, — подчеркнуто любезно затараторила она, хотя в глазах ее мелькала растерянность.

Мурза подошел ближе, поклонился.

— Благодарю вас, сударыня, но я должен спешить. Заседание. С Викторасом встречусь в другой раз.

Он решил прикинуться равнодушным и холодным. На самом же деле Домантене очень заинтриговала его. Этот закоренелый холостяк истосковался по женщине, которую надо завоевывать, которая соблазняла бы и восхищала, была бы одновременно недоступна и игрива, как бабочка.

Проводив гостя до дверей салона, Домантене сказала на прощание:

— Не забывайте нас.

* * *

Сообщив вернувшемуся мужу о визите Мурзы, Зина спросила озабоченно:

— Что это у тебя там за скандалы?

— Какие скандалы? — удивился он.

— Боже мой, господин Мурза говорил, что тобою недовольны в центре. О чем ты думаешь, Викторас?

— Пустяки!.. — отмахнулся он. — Странно, что такой ерундой морочат голову Мурзе.

— Как ерундой?! Тебе все пустяки… — взволновалась жена. — Странный ты человек… Ни о чем не думаешь! А ну как повредишь своей карьере?!

— Ты хочешь сказать — службе? — недовольно уточнил Домантас.

— Ну, службе, не все ли равно?

— Я поступаю так, как того требует моя должность. И если сделал несколько замечаний членам нашей партии, тем лучше! Всякий объективно мыслящий человек поддержит меня. Недовольны только бездельники.

— Но господин Мурза говорит, что ты совсем забыл о партийных делах.

— Не слушай ты его! Если я не пишу таких демагогических статей, как он, это еще не значит, что я не интересуюсь делами партии. Я хочу хорошо выполнять свои обязанности и приносить пользу всей стране, а тем самым — и партии. А кроме того, у нас в партии не все такие, как Мурза. Большинство — бессребреники. Люди с идеалами, они ничего не жалеют для нации.

— Но ведь директорский пост устроил тебе Мурза, и следовало бы больше считаться с его мнением.

Зина поднялась и, подойдя к окну, оперлась о подоконник. Она знала, что столь ответственное место досталось ее мужу только благодаря протекции Мурзы, и была уверена — немилость этого деятеля может снова низвергнуть Виктораса в прежнее состояние.

— Мне абсолютно безразличны все эти твои национальные идеи, — недовольным тоном произнесла она, помолчав. — Ясно одно: повздорив кое с кем из-за этой ерунды, ты можешь потерять службу. Поссорился с Никольскисом, поссоришься и с Мурзой, а это будет конец! Боже мой! Даже подумать страшно. Интересовался бы своим жалованьем и партией, как все люди… А ты…

— Не говори так со мной! — вскипел Домантас. — Если бы не было Литвы, то не было бы ни партий, ни министерств, ни директоров.

Домантене отвернулась от окна и с серьезным видом посмотрела на мужа.

— Обидеть хочешь? Я все делаю, о тебе забочусь, о семье нашей, а ты? Ведь я ничего не выдумала. Только повторила то, что другие говорят. Все солидные люди думают и поступают совершенно иначе, чем ты. Сам Никольскис однажды сказал: «Литвы раньше не было, может, завтра снова не станет, а нам всегда надо будет жить!»

Домантас даже зубами от злости скрипнул.

— Всех этих никольскисов давно следовало бы перевешать! И тебе я запрещаю так говорить, понимаешь, запрещаю! Мне стыдно!

— Так вот она, твоя благодарность!..

Зина прикрыла лицо ладонями и, всхлипывая, убежала в спальню.

Домантас раздраженно метался по комнате, сердито размахивая руками. Наконец заглянул в спальню. В проникавшем из столовой свете он увидел жену, лежавшую ничком на кровати, плечи ее вздрагивали. Ему стало жаль Зину, захотелось подойти, извиниться, сказать что-нибудь нежное, успокоить. Но обида была сильнее раскаяния, и он затворил дверь. Его действительно рассердили ее слова и эти глупые слезы.

Он давно видел, что его взгляды, его патриотические идеи совершенно чужды жене, но до сих пор как-то мирился с этим. И она прежде бывала гораздо тактичнее, осторожнее, нежнее. А теперь, несмотря на то что он пришел усталый, взвинченный, она накинулась на него с упреками, а стоило сказать несколько слов — пустила слезу…

Викторас курил сигарету за сигаретой и беспокойно ходил из угла в угол.

Домантене, услышав, что муж лишь заглянул к ней и снова прикрыл дверь, расстроилась еще больше. Раньше он не сердился на нее из-за пустяков, а если и случались размолвки, стремился скорее помириться, чутко относился к каждому ее огорчению. А теперь, когда она ему так помогла, только из-за него угождала Мурзе, он вместо благодарности грубо оборвал ее и даже извиниться не хочет. Зина не обиделась бы, посмейся он над ее убеждениями — какие там у нее убеждения! Ей было невероятно больно оттого, что он не желал замечать ее усилий, отмахнулся от мечты, которую она долгое время лелеяла.

Каждый из супругов чувствовал себя глубоко уязвленным и совершенно не желал понимать другого.

Прошло не меньше часа, прежде чем Домантас вновь отправился в спальню. Жена уже не плакала, молча лежала, уткнувшись в подушку. Постояв у кроватки Альгирдукаса, что несколько улучшило его настроение, глава семьи улегся в свою постель.

VI