Читаем Карамело полностью

– Выходи замуж за того, кто обожает тебя, – сказала как-то Мама. – Послушай, если хочешь, чтобы жизнь у тебя сложилась удачно, удостоверься, что тебя обожают. Обожают, слышишь меня? Лала, я тебе говорю. Все остальное – чушь собачья, – сказала она, разыскивая в мусорном ведре пропавшее ситечко от электрической кофеварки. – И куда только подевалась эта хреновина для кофе?

Может, я и встречу того, кто будет обожать меня. Может быть так, что этим человеком окажется Эрнесто Кальдерон? Я мечтала об Эрнесто еще до того, как встретила его, и когда он появился, я словно вспомнила того, кого уже знала, знала всегда, даже когда молочной пылинкой плавала по Млечному Пути.

Благодаря Папе я привыкла к обожанию. Любящий меня человек должен говорить мне всякие глупые мексиканские фразочки, иначе я не буду принимать его всерьез. У меня кружится голова, когда Эрнесто говорит: «Бэби, если я умру, то кто поцелует тебя? Ты – моя жизнь, мои глаза, моя душа. Мне хочется проглотить тебя, разжевать и переварить».

Вот это да.

И когда Эрнесто появляется в то самое утро, что Мама читает мне лекцию о замужестве, я не знаю, что и думать. Может, в конце-то концов, Эрнесто Кальдерон и есть моя destino.

– Послушай, Эрнесто. Ты должен спросить разрешения у моих родителей.

– На что?

– На то, чтобы жениться на мне, дурачок, на что же еще?

– Очень мило. Ты уже все решила, верно?

Я пожимаю плечами, довольная собой.

– Ты забыла только об одном, – говорит Эрнесто. – Забыла спросить меня!

– Я спросила, только не словами, а телом и душой.

– Но не думаешь ли ты, что мы слишком молоды для того, чтобы пожениться?

– Ну, сначала, мы можем заключить помолвку и подождать до тех пор, пока не станем достаточно взрослыми для этого. Так поступают очень многие.

– Послушай, не ставь всех на одну доску. У меня могут быть неприятности, – говорит Эрнесто. – Забудь об этом.

– Разве ты не хочешь, чтобы мы выглядели прилично в глазах Бога? Ты же сам вечно жалуешься, что из-за меня конфликтуешь с Ним.

– С Богом я уж как-нибудь договорюсь. Меня беспокоит моя мама.

– Так ты не хочешь меня?

Эрнесто грызет цепочку medalla [502]с Девой Гваделупской и смотрит на свои кроссовки. А потом я слышу его слова: «О’кей, я подумаю».

Сердце у меня екает, словно я выпустила из рук веревку и ведро падает на дно колодца. Слишком поздно. Эрнесто уже по ту сторону двери и прощается с Мамой, а она игнорирует его.

Не знаю почему, но Мама решает сегодня поэкспериментировать на кухне. В самый жаркий день самого жаркого месяца в году. Готовит Мама плохо. Она не может приготовить почти ничего, кроме обычной деревенской еды – супа fideo, риса с бобами, похлебки carne guisada[503], tortillas из пшеничной муки. Но иногда ей приходит в голову изобрести что-то новенькое, и сегодня именно такой случай.

Когда на подъездной дорожке появляется папин грузовик, в доме куда жарче обычного, хотя и работают все вентиляторы. Мама готовит по рецепту, вычитанному в «Сан-Антонио экспресс-ньюз», рубленый бифштекс в кляре, еду güero. Она весь день занимается блюдами, которые можно было бы просто заказать у Люби, – зеленым горошком с миндалем, запеканкой из брокколи, засахаренным бататом, ореховым пирогом, но Мама утверждает: «Ничто не сравнится с домашней едой». И тут Папа врывается в дом, словно северный ветер на равнины, сметая все на своем пути.

– ¡Vieja! Мои документы! – кричит он. – Зойла, Лала, Мемо, Лоло, все, быстро!

– Что случилось?

– ¡La Migra! – говорит Папа, подразумевая Иммиграционную службу. – Они пришли сегодня в мастерскую, и что ты думаешь? Кто-то сказал им, что у меня работают ilegales[504]. И теперь им нужны доказательства, что я гражданин. Зойла, где мои военные бумаги? Помоги мне найти их.

Когда Бабуля умерла, ее фотографию и Деву Гваделупскую в рамке повесили в гостиной рядом с портретами президентов Джонсона и Кеннеди. И мы перестали смотреть телевизор.

– В память о моей матери vamos a guardar luto[505]. Никакого телевизора, никакого радио, – приказал Папа. – У нас траур.

Затем мы пошли и задернули в каждой комнате шторы. А еще занавесили зеркала, потому что так принято на той стороне, а когда мы спросили Папу почему, он просто сказал: «Потому что это правильно». Может, потому, что мы не должны были думать о том, как выглядим, а может, он имел в виду, что Смерть не должна была смотреть на нас.

Какое-то время мы жили без телевизора и радио, словно дому надо было подумать, вспомнить и снова подумать. Разговаривать мы старались тише, как в церкви. Но в церкви мы не были, мы были в luto.

Зеркала оставались занавешенными всего несколько дней, но шторы с тех пор были задернуты. И вот Папа раздвигает их и наполняет дом бело-стальным светом техасского августа. В воздухе кружится пыль.

– Buenas tadres, señor[506].

– Эрнесто! Будь добр, помоги мне отыскать обувную коробку.

Папа отпирает ореховый шкаф и вываливает содержимое ящиков на кровать.