– Сестра, я говорю правду. Кому бы поверили: мне или правительству? …Можешь мне не верить, брат, но так оно все и было… Какое варварство! Compadre, ну кто поверит, что это случилось со мной, ветераном… Отвратительная история, Куко… Это еще не все, брат… Так что вот так.

Так что вот так.

79

На полпути между «здесь» и «там», посреди «нигде»

Папа приносит новости, от которых мое сердце замирает:

– Мы возвращаемся домой.

Папа сильно поругался с Марселино Ордонесом из «Тако от Марса с вами», и дело кончилось тем, что Папа проклял своего старинного друга Марса, проклял всех чикано за то, что те ведут себя как чикано и порочат Мексику, проклял взятые взаймы пятьдесят долларов, Вторую мировую, границу, этот занюханный техасский городок-calcetin, а затем разразился потоком слез в память о своей матери.

– Проклинаю тебя и родившую тебя мать, – сказал ему Папа. Ну, не совсем так. В действительности его слова были немного крепче, но поскольку он мой Папа, я не могу повторить их, не выказав неуважения к нему.

Проклинаю тебя и родившую тебя мать. И при слове «мать» Папа вспоминает о дыре в своем сердце. «¡Ay! Madresita, проживи ты тысячу лет, все равно было бы мало!» И в этот самый момент его мать словно пронзает его сердце булавкой, дабы проверить, жив ли он, словно она опять держит его на своих мягких, ласковых руках. Его мать, от которой исходит запах еды, жаренной на сале, и этот запах, этот запах дома, и покоя, и безопасности.

Марс опять повысил плату за мастерскую.

– Я теряю деньги. Здание требует ремонта. Видишь эту трещину? Чертов фундамент того и гляди просядет, я не шучу. И крыша протекает. Ну что я могу поделать? Сам знаешь, я не богач.

Папа вынимает гвоздь из подошвы своего ботинка. Марс несет всякую чушь, чтобы объяснить то, что и так всем понятно.

– Это ты позвонил в la Migra!

– Чой-то ты, чувак?

– Ты. Ты позвонил в la Migra. А иначе почему они пришли только ко мне в мастерскую, а к тебе не пришли, а?

– Да ты estás zafado[508], чувак. Вы, чертовы chilangos, вечно мните себя всезнайками!

– Baboso[509]. Даже не умеешь говорить на своем родном языке!

– Я хорошо говорю на своем родном языке, вот только это не испанский.

Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и они договариваются вот до чего.

Папе приходится съехать.

Мы упаковываем компрессор, козлы, набор молотков и ножниц, клещи и плоскогубцы, ватин и рулоны ткани, тесьму, пружины, бечевки, измерительные линейки, мел, скобки и гвозди, разбираем кроильные столы и полки, драгоценный «Зингер сто одиннадцать В пятьдесят пять».

Когда мастерская уже почти пуста, Папа дергает себя за ус и смотрит на улицу, его взгляд устремлен поверх красных и желтых букв вывески ОБИВОЧНАЯ МАСТЕРСКАЯ КИНГА к чему-то такому, что недоступно нашему взору.

– Estoy cansado[510]. Надоело, и устал, – бормочет Папа на своем смешном английском. – Меня тошнит от всего этого.

Ногалитос. Старое шоссе № 90. Папа хорошо помнит дорогу на юг, его словно подхватывает и несет прилив, от пыли и от пыльцы кипарисов он чихает и жалеет о том, что привез нас в Сан-Антонио, город между «здесь» и «там» посреди «нигде».

Эта ужасная боль и ностальгия по дому, которого уже нет, когда место, где ты есть, – чужое. И солнце такое белое, словно луковица. И кто только додумался заложить город, где поблизости нет ни одного большого водоема! Меньше чем за три часа мы окажемся на границе, но где граница с прошлым, спрашиваю я вас, где она?

– Дом. Я хочу домой, – говорит Папа.

– Дом? И где же он? На севере? На юге? В Мексике? В Сан-Антонио? В Чикаго? Где он, Папа?

– Все что мне нужно, – это мои дети, – говорит Папа. – Это единственная нужная мне страна.

80

Сокало

Во всей гостинице «Маджестик» находится всего одна двуспальная кровать. Вы можете в это поверить? Una cama matrimonial, просит Эрнесто, и una cama matrimonial [511]– это все, что у них имеется, буквально. Гостиница «Маджестик» делает деньги на туристах, приезжающих в Мехико, а не на молодоженах. К счастью, эта единственная кровать достается нам. Номер 606, угловая комната, выходящая на Мадеро и на главную площадь – Cокало. В нем немного шумно из-за кафе на крыше, предупреждает нас клерк, мы не будем возражать? Не будем.

Кузен Эрнесто Монтеррея достает нам этот номер. Он агент бюро путешествий, и у него связи с «О-те-лем Ма-йес-тик». И вот нам обеспечено дешевое недельное проживание в Мехико, и никто не задает вопросов по поводу отсутствия у меня визы. Документы? Лицо Эндрю Джексона на двадцатке.