Читаем Карамело полностью

Ну как вам это понравится? Мамочкин Тото заделался консерватором. Его забирают в июне, через неделю после окончания школы Воскресения. И с тех пор Мама становится для нас непрерывным кошмаром. Забудь о возвращении в Мексику, Тото и слушать бы об этом не стал. Тото говорит, он создан для армии. «Я никогда не встречала такого тупицу, как ты!» – кричит Мама с омерзением, не понимая, откуда ветер дует. Ну что можно сказать Тото после всего этого? Ему восемнадцать. Он уже все решил. Он не хочет вечно оставаться маменькиным сынком.

Я его не виню. Вива права: иногда надо помочь своей судьбе, даже если она прибегает к самым радикальным мерам. Папа говорит, армия пойдет Тото на пользу, сделает из него мужчину, короче, несет всякую чушь. А что нужно для того, чтобы сделать из женщины женщину?

Я, если бы могла, тоже куда-нибудь записалась бы. Вот только не знаю, кому я нужна. Я слишком молода, чтобы принадлежать к чему-либо кроме как к 4-H.

Не хочу никого пугать, и вы можете верить лишь в то, во что хотите верить, но клянусь, это правда. Каждый раз, когда я вхожу в Бабулину комнатку рядом с кухней, то сразу чувствую запах жареного мяса. Мама говорит, я все выдумываю, а мальчики говорят, я просто люблю рассказывать истории.

Вот почему я снова сплю на диване в гостиной, и Тото присваивает комнату Бабули. Лоло предупреждает меня, что переберется туда после отъезда Тото, и я говорю ему, нет проблем, пусть делает это.

Мне все равно. Мне абсолютно все равно. Я не хожу больше по магазинам подержанных вещей с Вивой или с Мамой, не слоняюсь по центру после окончания уроков. От Вивы я устаю. А что касается Мамы, то она никогда ни по какому поводу не вставала на мою сторону.

Не могу никак объяснить этого, могу лишь сказать, что они понятия не имеют, что я из себя представляю. Вот что обижает меня больше всего. Вива слишком поглощена Зорро, а Мама – Тото. Не хочу походить на Иа-Иа, но такова правда. Папе хотелось бы считать нас с Мамой подругами, но разве подруга не слышит того, что ты ей говоришь? Я устала от этого, вот и все.

Я порицаю Маму за ее безумные проекты. Мама настаивает на том, чтобы отремонтировать заднюю квартиру и сдать ее, но кто будет заниматься ремонтом? Папа в мастерской, мальчики после школы работают. Остаемся мы с Мамой, и мы на пару сражаемся с пылью и запустением. Дом, словно большой хулиган, со смехом принимает наши слабые удары.

Я не могу так жить, и сказать мне больше нечего.

Когда я не ожидаю этого. Когда я одна. Когда я этого не хочу. Приходит Бабуля и завладевает мной. Когда закрываю глаза. Страшный жар за глазницами, глубоко в голове, идущий непонятно откуда. Словно свет, или танец, или игла для тату, потому что нет имени у того, что я пытаюсь назвать. Это как дверной звонок или пожарная сигнализация без звука. Это приходит, и если я как-то сопротивляюсь, накатывает на меня мощнее, чем океанская волна.

Я знаю, открывая глаза, что она сейчас придет. Такая же живая, как при жизни, или, если можете себе это представить, еще более живая, когда мертва. Она. Бабуля. С этим ее запахом жарящегося мяса.

Впервые я поняла это в тот день, когда перебегала через автомагистраль, и с тех самых пор Ужасная Бабуля продолжает приходить. Она льет чистящее средство в ванну из-за пластиковой занавески, когда я писаю. Прочищает горло и кашляет, когда я богохульствую. Ее chanclitas шлепают позади меня, когда она переходит из комнаты в комнату. Оставь меня в покое, черт тебя побери!

Мама говорит, что, когда еще была жива ее мать, она имела обыкновение рассказывать историю о том дне, когда все кастрюли в кухне запели. Каждая кастрюля и сковородка, каждый стакан и каждая тарелка как-то утром забрякали, зазвенели, загремели. Ее дети были в школе, а муж на работе, и она осталась дома одна с маленьким ребенком. Что она должна была подумать? В доме вор? Если так, что ей делать? Прошла, казалось, целая вечность, и шум прекратился столь же внезапно, как и начался. Когда она осмелела настолько, что встала с кровати, то вместе с ребенком заглянула в кухню, ожидая увидеть там страшный беспорядок. Но все оставалось на своих местах. Стаканы и чашки стояли на полке, кастрюли и сковородки висели на своих гвоздях. Она огляделась – никого. Проверила двери и окна – заперты. И тут она вспомнила о недавней смерти своего брата. Это ты, Серапио? Хочешь, чтобы я помолилась за тебя? Потому что в те времена верили, что, если кто-то умирает, не закончив своих дел на Земле, его дух, привязанный к миру живых, слоняется по дому и гремит тарелками или оставляет дверь открытой, чтобы вы знали, что он был здесь.

Вот почему я считаю, что Ужасная Бабуля, не умевшая никого отпускать при жизни, не может расстаться с этой жизнью и теперь, когда умерла. Но что ей надо от меня?

– Vieja metiche, – бормочу я, совсем как Мама. – ¡Vieja metiche! – иногда кричу я во все горло. И мне плевать, слышит меня кто или нет.