Она говорила «твоя мать», или «ваша бабушка», или «ваша жена», пока Маленький Дедуля был жив. Но в глаза она никогда ничего такого не говорила. Она привлекала ее внимание, как животное, взглядом. Она не могла позвать ее из другой комнаты. Ей надо было смотреть на нее, чтобы сказать: «Телефон. Это вас». Или: «Ваш сын хочет знать, сделаете ли вы для него mole». Или: «У нас не хватает одного желтого носка и мочалки».

А теперь, когда у матери мужа случился инсульт, она наконец осмеливается обращаться к ней так, как считает уместным. Она фамильярно называет ее tú. А не usted, это все равно что кланяться. Tú. «Эй ты, – говорит она по-испански. – Ты почему оставила мне такой свинячий беспорядок? Хочешь, чтобы я убирала за тобой?» Свинячий беспорядок, cochinada, вот как она говорит! Когда Мама особенно негодует, она называет Бабулю «мой крест», mi cruz.

– Ну, мой крест, какую работу ты придумала для меня сегодня? – Так она говорит, когда Папы нет дома.

Бабуля доставляет массу lata. Маме сказали, что Бабуля скоро покинет этот мир, но телу нужно время, чтобы умереть. Оно начинает гнить изнутри, как дерево, полное червей. Ужасный запах, словно крысу швырнули об стену.

– Что? Ты все еще жива? Господи! – говорит Мама каждое утро, когда приходит к Бабуле.

Какое же это тяжкое дело – умирать. Ты думаешь, все произойдет как в кино, но это не так. Ужас угасающего тела, просто угасающего, и неудобства от этого угасания, постепенного и непрерывного. Я пообещала Маме, что буду помогать ей что есть сил, но, по правде говоря, у меня не хватает мужества смотреть на все это, когда мне полагается смотреть. Это Мама выполняет всю грязную работу, тяжелую работу, она поднимает Бабулю, и меняет белье, и обтирает ее, и кормит, словно жизнь наказала их обеих таким вот образом.

Однажды Мама поднимает Бабулю с кровати. Та весит примерно как охапка хвороста, замерзшего и безумного. Не стоит никакого труда втащить ее наверх по лестнице и донести до окна. Бескрайнее небо. Крыша, водосточная труба, проклятый пекан. Мама доносит Бабулю до лестничной площадки и останавливается. Я несла ее вниз после того как искупала…

Если бы лицо Бабули ничего не выражало, может, эта история была бы другой историей. Но в этот самый момент левый глаз Бабули решает высказаться и из него вытекает немного влаги. Печаль? Пыль? Ну кто знает? И этого достаточно для того, чтобы Мама опомнилась. Она относит Бабулю обратно в ее комнату и кладет на кровать под изображения Девы Гваделупской и Ракель Уэлч.

69

Зорро наносит новый удар

– Пирожок мой сладенький, – говорит Вива, целуя воздух у моей щеки и покачиваясь на джинсовых платформах. Хипповый запах пачули смешивается с запахом жареной еды, переполняющим столовую. Ее юбка подвернута столько раз, что ей приходится исполнить что-то вроде шимми, когда она садится напротив меня. Вива складывает губы в слово «привет», обращенное к нескольким ученицам постарше, наклоняется вперед и ложится на стол, чтобы сказать мне то, что хочет сказать.

И тут она выдает свое коронное:

– Лала, ты должна пообещать, что никому не скажешь о том, что я тебе скажу. Ни одной живой душе. Обещаешь, о’кей? Ты обалдеешь.

Она сильно вдыхает в себя воздух и добавляет:

– Угадай, о чем я!

И потом, когда я пожимаю плечами и сдаюсь:

– Нет, не могу угадать. Честно. Не могу. Черт. Давай выкладывай, или не будешь?

– Никогда не угадаешь, что сказал мне Зорро. Ни за что на свете. О, это совершенно прекрасно, это бомба. Пообещай, что никому не скажешь.

– Да хватит тебе, обещаю.

Она приподнимает плечи, бровки взлетают вверх, как подброшенные в воздух шляпки:

– Мы помолвлены!

Видит бог, я чувствую себя так, будто она вдарила мне по голове носком с камешками в нем.

– А как же Сан-Франциско? Ты же говорила, мы поедем в Сан-Франциско.

– Одно другому не мешает. Мы поедем в Сан-Франциско все вместе. Ты, я и Зорро. Ты будешь доедать картошку-фри?

– А как же «свобода – это когда тебе нечего терять»? А как же наши планы?

– Черт, не надо на меня злиться. Я сказала, что помолвлена, а не что умираю. Мы по-прежнему едем туда. И по-прежнему можем быть соавторами песен. Но у поэтов, знаешь ли, есть личная жизнь.

Я не верю, что это говорит Вива. При мысли о мистере Дарко, следующем за нами повсюду, даже в «Вулворт», я чуть не плачу.

– Я плохо себя чувствую, – говорю я.

– Эй! Не сходи с ума. А я-то думала, ты порадуешься за меня.

– Ты ведешь себя как ребенок. Разве ты не понимаешь, что он старик? Придурок. Совсем дряхлый. Ему тридцать лет, у него на лице морщины, как оригами. И кстати, если ты вдруг забыла, ты вполне можешь засадить его в тюрьму.