Вот что она чувствовала и теперь, когда умирала, и жизнь отпускала ее. Тепло соленой воды благоденствия. Вода несла ее, и душа вытекала из ее жизни. Растворение и одновременно возникновение. Это наполнило ее такими сильными чувствами, что она перестала сдерживаться и позволила себе выплыть из тела, из этого якоря, привязывающего ее к жизни, позволила себе стать ничем, стать всем – маленьким и большим, великим и ничтожным, важным и непритязательным. Дождевой лужей и упавшим в нее пером, разбившим отражение неба в воде, обетными свечами, мерцающими сквозь синее кобальтовое стекло, раскрытыми нотами вальса без названия, паром над глиняной миской с рисом в бобовом бульоне и паром от свежего комка лошадиного навоза. Всем, всем. Мудрым, хрупким, простым, неясным. И это было хорошо, и радостно, и благословенно.

71

Великое разделение, или Эта сторона и Та

В ту ночь, что умирает Бабуля, Мама велит нам открыть все окна в доме. Все. Хотя на дворе январь. Хотя сейчас середина ночи. Хотя Бабуля умирает в больнице, а не в комнатке при кухне. Потому что в тот момент, что Ужасная Бабуля закрывает глаза и издает последний икающий вздох, костлявая Смерть со своей собакой бежит по железнодорожным путям, по которым прибыл устроивший Мексиканскую революцию Мадеро, проносится над автостоянками в центре, над домами в южной части Сан-Антонио и добирается до нашего дома на Эльдорадо-стрит, и Мама говорит: «Я не могу спать, потому что здесь воняет тухлым barbacoa[476]».

Я не чувствую никакого запаха, но делаю, что велено, – открываю окна. Barbacoa слишком уж напоминает мне о том воскресенье, когда я впилась зубами в taco и обнаружила на нем какие-то волосы. Что за часть коровы досталась мне? Ухо? Ноздря? Ресницы? Наибольшее отвращение вызывало у меня незнание этого.

И тогда я начинаю думать о тех вещах, о которых думать не следует. О толстом куске barbacoa. О ресницах. О волосках в мужском ухе, похожих на волоски в мужском носу. О мохнатых мушиных лапках. О липучке от мух, что висит над мясным прилавком в Taquería la Milagrosa на Саут-Холстед-стрит, и мухах, гудящих, гудящих, гудящих свою предсмертную песню, и не думаю о тех вещах, о которых следует думать, – о любви и о прощении, но я ничего не чувствую к Бабуле, которая в этот самый момент пролетает над нашими головами, выискивая путь из мира боли и вони.

Barbacoa taquitos. Опилки на полу, которые должны впитать кровь. Когда я родилась, Мама сказала, что ей после больницы потребуются две вещи: «Пожалуйста, сэндвич со свиной котлетой из «Настоящих хот-догов Джима» на Максвелл-стрит и barbacoa taquito в «Ла-Милагроса» неподалеку.

И вот она я, только что рожденная, завернутая в новое фланелевое одеяло, с волосами мокрыми, как теленок, и с лицом все еще вытянутым после прохождения через родовые пути, и вот моя Мама – стоит на перекрестке Холстед и Максвелл с сэндвичем со свиной котлетой в руке, и мужчина с золотыми зубами, что продает часы, и продавец воздушных шариков с его ужасными шариками в форме презервативов, и стоящий на другой стороне улицы Гарольд, с которым Папа вечно ругается, когда покупает у него ботинки, и «Ла Милагроса», где полно мышей. Не смотри!

Вот о чем я думаю вместо того, чтобы думать о молитве, которую пытаюсь вознести, потому что никак не могу сообразить, что бы такое сказать Бабуле, которая всего-навсего мать моего Папы и никто мне. Чем больше я стараюсь думать о barbacoa, тем больше думаю о запахе, на который жалуется Мама, о запахе бычьих голов и копыт на мясном рынке в Мехико, глазниц, забитых мухами, и о том, что, когда кто-то говорит «не смотри», ты смотришь, смотришь, смотришь.

72

Мексиканцы по обе стороны, или Metiche, mirona, mitotera, hocicona – en otras palbras, cuentista – Проныра, зевака, врунья/сплетница/смутьянка, болтушка – иными словами, повествовательница

Можно быть членом королевской семьи и при этом человеком бедным. У тебя может не быть денег на хорошую одежду, и все же ты лучше девиц с крысиными лицами и гнилыми зубами, что выплевывают тебе вслед плохие слова. Bolilla. Perra. Puta[477]. На тебя могут наложить заклятие. Твои дела становятся все хуже и хуже. В telenovelas это случается постоянно. Перед счастливой развязкой происходит нечто непредсказуемое, и героине приходится держаться и не сдаваться, потому что все складывается не в ее пользу. Вот что я все время твержу себе, дабы продолжать жить. Вот во что мне надо верить, поскольку неверие вгоняет в депрессию.

– Надо потуже затянуть пояса по крайней мере на год, – говорит Мама. – До тех пор, пока мы снова не встанем на ноги.