Читаем Карамело полностью

Мы пооткрывали все окна и проветрили дом, но в нем до сих пор пахнет так, будто он стоял заколоченным целую вечность. Плесенью и сыростью, словно в нем растет что-то гадостное. Кроме того, сухо пахнет мелом, штукатуркой и пылью от мешков, через которые приходится перебираться. Инструменты? Газеты? Обувь? Вещи, о которые ты спотыкаешься, взбираясь по лестнице или проходя по комнате. Дом навевает чувство печали и безнадежности, словно рот, в котором недостает зубов. Старые журналы, инструменты распиханы по ящикам и разваливающимся коробкам. Обои липкие и пыльные. Да еще запах средств от насекомых, словно кто-то оставил здесь бомбу от тараканов, – и этот запах лезет тебе в глаза, берет за горло, и ты все время кашляешь мокротой.

Снаружи – техасские облака, широкие, рыхлые и светлые, словно пижамы, но солнце при этом такое яркое и жаркое, что больно смотреть на что-либо. Дети на улице выкрикивают имена друг друга – Виктор, Руди, Альба, Роландо, Винсент. А вдалеке радио играет музыку техно, и ты различаешь бодрый аккордеон и пессимистичные басы.

Я похожа на эти самые басы. Большая. И способна издавать только печальные и глубокие звуки. Мама права, я не бываю счастлива, не печалясь. Когда становится темно, я слоняюсь кругами вокруг дома, словно Уилсон, пытаясь отыскать удобное местечко, где можно было бы отдохнуть. После десятичасовых новостей я вынимаю из шкафа и стаскиваю вниз свою постель – простыни и подушку – и убиваю время в столовой, составив вместе два стула и читая до тех пор, пока все не уходят спать и я не могу обосноваться на диване.

Иногда по ночам, как сегодня, приходят видения.

По правде говоря, никто не знает, чего я хочу, и я сама едва знаю это. Ванную, где могу отмокать в ванне, откуда не должна выходить, когда кто-то колотит в дверь. Замок на двери. Дверь. Комнату. Кровать. И спать, сколько вздумается, без того, чтобы кто-то не закричал: «Вставай, или я заставлю тебя сделать это». Тишины. Никаких тебе радиоприемников, бормочущих в кухне, никаких телевизоров, орущих в гостиной. Кого-то, кому можно было бы поведать о моих проблемах. Чего-то хорошего и приятного глазу. Влюбиться.

Будет мило и хорошо, если я заполучу все это, но на меня нападает уныние, стоит мне подумать, что, подобно Хансу Кристиану Андерсену, я могу закончить свои дни в постели, которая мне не принадлежит. Что хорошего было в его славе, если у него не было даже своей комнаты?

Вам известна Fifth Dimension? Я говорю о музыкальной группе. «Вверх, вверх и прочь» и «Водолей». Видения похожи на ее музыку. Голоса звучат гармонично, то взлетая, то падая, но ты, вместо того чтобы чувствовать себя хорошо, грустишь – в пяти направлениях. Одиночество, страх, горе, немота и отчаяние.

Ты не можешь не погрузиться в видения. По крайней мере я не могу. Я словно утопаю в них, засыпаю, и мое тело становится вялым и безжизненным. И когда я просыпаюсь, то если мне везет, чувствую облегчение оттого, что видения оставили меня, подобно тому, как падает наконец температура у больного.

Моя кузина Пас как-то летом научила меня вязать крючком, и это тоже хорошо. Потому что приходится очень кстати, когда приходят видения. Я покупаю в «Вулвортсе» клубок хлопковой пряжи и крючок и связываю грязный узел кружев, потому что руки у меня всегда потные и нитки не могут не пачкаться. У Гарсиа Лорки есть стихотворение, которое нас однажды заставили учить в школе. Там есть строчка – что-то вроде «Кто купит у меня эту печаль белой нитки для платка». По-английски это звучит довольно нелепо. ¿Quién me compraría a mí, este cintillo que tengo y esta tristeza de hilo blanko, para hacer pañuelos? Ох уж эта печаль белой нитки. Так я чувствую себя, когда у меня видения. Бесконечной белой нитью со множеством узелков.

– Ты как сомнамбула, – говорит мне в школе монахиня. Сомнамбула. Гадаю, родственные ли слова «сомнамбула» и sombrero.

Не забудь надеть свою «печаль», словно sombrero. Не забуду. Эта «печаль» идет тебе. Она словно для тебя создана!

Печаль идет мне. Я смакую ее, как другие смакуют хорошую еду. Сон и печаль – для меня это одно и то же. Овладевают мной. Подобно готовому поглотить тебя океану.

– Слава Господу, что мы здесь и что мы добрались сюда благополучно, – говорит Папа, пробуждая меня от мечтаний. А затем, как обычно, шутит: – ¿Qué tienas, mi vida? Sueño o сон.

– Es que tengo сон. У меня есть сон, Папа.

Я не говорю Папе правды. От этого дома у меня по телу ползут мурашки, словно в нем обитают привидения или кто-то вроде. Но как мне сказать ему об этом, когда он так счастлив?

– Иди mimi. Noches[465], – говорит Папа. – Que duermas con los angelitos panzones. Спи с маленькими пухленькими ангелочками.