Потаскушка – одно из маминых словечек из ее времени, не из моего, но я употребляю его, чтобы рассмешить ее, и это срабатывает. Мама в хорошем настроении. Мы помогаем Папе немного привести в порядок его мастерскую. Мама моет, а я подметаю. Время от времени Мама ни с того ни с сего спрашивает: «А что было потом?», хотя я и не рассказываю ей никаких историй. Это у нас такая игра. Я должна ответить нечто с бухты-барахты, и чем эксцентричнее будет мой ответ, тем лучше. Это помогает провести время.

Папа приколачивал полки для своих альбомов с образцами ткани, но теперь разговаривает с вошедшим клиентом. Некоторые из тех людей, что приходят сюда, совершенные грубияны. И это не мексиканцы. Те умеют быть вежливыми. Я говорю о güeros. Они называют Папу не «мистер Рейес», а «Иносенсио». Какое неуважение! Qué bárbaros! Pobrecitos. Папа говорит, что мы должны прощать неотесанных людей, потому что они не ведают, что творят. Но если мы достаточно знакомы с их культурой, чтобы знать, как оно правильно, то почему им безразлична наша культура?

– Эй, хорошо. Откуда ты, amigo?

– Из Мексики. А ты, друг мой?

– Ну, думаю, отовсюду понемногу. Отсюда. Оттуда. Я был сыном полка. Мой отец служил в американской армии.

– Я тоже там служил! Во время Второй мировой, друг мой.

– Не может быть! Я и не знал, что мексиканцы сражались на стороне союзников.

– И в Мексике, и здесь.

– Мой отец воевал на той войне. Достаточно повидал, чтобы его направили в Кэмп Бландинг.

– Кэмп Бландинг? Ушам своим не верю! Я тоже проходил курс молодого бойца в Кэмп Бландинге.

– Совершенно невероятно! Может, ты знал моего отца.

– Скажи, пожалуйста, как тебя зовут.

– Каммингс. Мой отец – генерал-майор Фрэнк Каммингс.

– О госпоти! Помню! Все любили генерала Каммингса. Он был джентльменом.

– Истинная правда! Он был воспитанным человеком, мой отец.

– Более того. Он был очень хорошим и очень добрым. Совсем как ты, друг мой. Он все время твердил: «Мой сын, мой сын». Так гордился тобой.

– Правда? Это чертовски приятно слышать, ведь он никогда не говорил мне этого в лицо, пока был жив. Но таков уж мой папа. Хотя, знаешь, я всегда знал это. Но все равно, это очень приятно слышать.

Папа и большой техасец разговаривают, разговаривают, и разговаривают вот уже, кажется, целую вечность. Шутишь. Нет, клянусь. Ну надо же! И все такое прочее. И когда наконец техасец втискивается в синий «мустанг» и уезжает, сигналя на прощание, мы все машем ему, все, кроме Папы – тот отдает салют. И тут Мама дает себе волю:

– Ну и врун же ты! – говорит Мама. – Ты не был в Кэмп Бландинге! Ты служил в Форт Орде. Неужели ты не можешь рассказать, как все обстояло на самом деле? Не выношу врунов.

– Это не значит врать, – говорит Папа. – Это значит быть вежливым. Я говорю только то, что люди хотят слышать. Это делает их счастливыми.

– Qué lambiache, – шипит Мама, употребляя слово, которое означает «облизывать». – Вот чего я не терплю в мексиканцах, – продолжает она. – Вечно врут.

– Не врут, – поправляет ее Папа. – А проявляют вежливость. Я джентльмен. Он берет коробочку с гвоздиками, высыпает их себе на ладонь, а затем сует в рот, словно это изюмины.

– Ну если хочешь знать правду, güeros не считают это вежливостью, – говорит Мама.

Папа слюнявит молоток и начинает обивать кресло с подголовником.

– Ты слышишь меня? – взывает к нему Мама. – Te hablo, я с тобой разговариваю, Иносенсио…

Я включаю транзистор и нахожу радиостанцию, по которой передают старые песни. Suprimes поют Stop in the Name of Love. Делаю звук таким громким, что не слышу ни слова из папиных историй и маминой истории.

62

Безбожная женщина, моя мать