Читаем Капитаны песка полностью

Дона Эстер встает. Она уносит с собой синий матросский костюм. И одетый в него Хромой съедает лучший в своей жизни завтрак. Если бы матроска была сшита специально для него, и то она не сидела бы лучше. Когда Хромой посмотрелся в гостиной в зеркало, то не сразу узнал себя. Он вымылся, служанка напомадила ему волосы, надушила. Рассматривая себя в зеркале, Хромой пригладил волосы, поправил одежду. Матроска была просто прелесть! Тут Хромой вспомнил Кота и улыбнулся. Многое он отдал бы сейчас за то, чтобы Кот увидел его таким франтом. На ногах у Хромого были новые туфли, но, по правде, они ему не очень нравились. Туфли были украшены бантиками и напоминали женские. Ну, на что это похоже — матросский костюм с женскими туфлями? Ему захотелось покурить, и он вышел в сад. Хромой никогда не отказывал себе в удовольствии выкурить папироску после завтрака. Очень часто у него не было не только завтрака, но и обеда, а вот окурок сигареты или сигары находился всегда. Здесь приходилось обладать осторожностью, не курить открыто. Если бы его оставили на кухне вместе с прислугой, как это бывало в других домах, он мог бы курить, говорить на жаргоне песчаных капитанов. Но на этот раз его вымыли, одели во все новое, напомадили волосы и надушили. А потом накормили в столовой. Во время завтрака сеньора разговаривала с ним, как с мальчиком из хорошей семьи. И теперь отправила его поиграть в саду, где рыжий кот по кличке Брелок грелся на солнышке. Хромой уселся на скамейку, вытащил из кармана пачку дешевых сигарет. Переодеваясь, он не забыл о них. Он зажег сигарету и с наслаждением затянулся, размышляя о своей новой жизни. Он уже не однократно проделывал подобное: проникал в богатые дома под видом бедного и убогого сироты и в таком качестве проводил там несколько дней, чтобы как следует все разведать: где хранятся ценные вещи, как удобнее скрыться в случае опасности. Потом в этот дом наведывались капитаны и уносили все самое ценное. В это время Хромой в складе ждал их возвращения. Это были самые счастливые минуты в его жизни — его переполняла радость, радость мщения. Потому что, если его и пускали в те дома, если давали еду и ночлег, то делали это с таким видом, словно исполняли неприятную и обременительную обязанность. Хозяева дома старались не приближаться к нему, не предлагали помыться, никогда не находилось у них доброго слова. Они смотрели на него так, будто спрашивали, когда же он наконец уберется. И очень часто хозяйка, растроганная его историей, рассказанной у дверей со слезами в голосе, даже не пыталась скрыть, как она раскаивается в своем необдуманном поступке. Хромой чувствовал, что, давая ему приют, они стараются искупить свои грехи. Потому что все они виноваты в несчастьях беспризорных детей. И он ненавидел этих приличных господ всепоглощающей ненавистью. Он испытывал огромную радость (пожалуй, единственную в своей жизни), представляя, как негодуют эти люди, когда понимают, что изголодавшийся, тощий, нищий мальчишка был лазутчиком, который указал другим голодным мальчишкам, где хранятся самые ценные вещи. Но сейчас все по-другому. Его не кормили, как нищего, на кухне, не выставляли на ночь во двор. Ему дали одежду, комнату, еду в столовой. Его встретили словно гостя, словно дорогого гостя. И прячась от хозяйских глаз (он спрашивает самого себя, почему бы ему не курить открыто), Хромой думает о том, что же, в конце концов, с ним происходит, — и не понимает. Он хмурится, вспоминая дни в тюрьме, побои, кошмары, которые возвращаются каждую ночь. Внезапно его охватывает страх: вдруг эти люди будут добры к нему. Да, он ужасно боится, что они отнесутся к нему по-человечески. Он не понимал даже, откуда у него этот страх, но он боялся. Хромой поднимается, покидает свое укрытие и идет прямо под окна сеньоры. Пусть видит, что он пропащий мальчишка, что не заслуживает ни комнаты, ни новой одежды, ни завтрака в столовой. Пусть отошлет его на кухню, тогда он сможет мстить дальше, сможет сохранить ненависть в своем сердце. Если он лишится ее, то погибнет, потому что тогда его жизнь потеряет всякий смысл. И Хромой как наяву видит того человека в жилете, слышит его садистский смех. Этот смех всегда будет стоять между ним и добротой доны Эстер, милосердием падре Жозе Педро, солидарностью мускулистых грузчиков, друзей забастовщика Жоана де Адама. Он всегда останется одиноким и будет ненавидеть их всех — белых и негров, мужчин и женщин, богатых и бедных. И не нужна ему ни любовь, ни доброта.