Читаем Капитаны песка полностью

— Это работа для Хромого. Завтра он попытается проникнуть в дом и задержаться там на несколько дней. А когда все как следует разузнает, наведаемся мы, человек пять или шесть, и унесем самое ценное.

— И ты упустишь птичку?

— Эту? — Сегодня же будет моей. К девяти я сюда вернусь.

Педро оглянулся. Служанка, облокотившись на ограду, смотрела им вслед. Он помахал ей рукой. Она ответила. Сачок процедил сквозь зубы:

— Везет же некоторым…

На следующий день, около половины двенадцатого Хромой стоял у входной двери. Когда он позвонил, служанка все еще вспоминала ночь, проведенную с Педро в своей комнате в Гарсии, и не услышала звонка. Мальчишка позвонил снова, и в окне второго этажа показалась седая сеньора, которая смотрела на него, близоруко щурясь.

— Чего тебе, сынок?

— Дона, я бедный сирота…

Сеньора сделала знак рукой, чтобы он подождал, и через несколько минут стояла у ворот, не слушая извинений служанки.

— Говори, сын мой, — она не отрывала взгляда от лохмотьев Хромого.

— Дона, отца у меня нет, а несколько дней назад Господь призвал на небо мою мать, — он показал черную повязку на рукаве (это была лента, снятая с новой шляпы Кота, который потом очень возмущался). — Я один на всем белом свете. И никто не хочет брать меня на работу — я ведь хромаю. А я совсем голодный: два дня у меня крошки во рту не было, и жить мне негде…

Казалось он сейчас расплачется. На женщину речь Хромого произвела сильное впечатление:

— Ты калека, мой мальчик?

Хромой продемонстрировал увечную ногу, прошелся перед сеньорой, подчеркивая свой физический недостаток. Женщина смотрела на него с состраданием:

— От чего умерла твоя мать?

— Сам не знаю. С ней сделалось что-то странное, какая-то лихорадка. Бедняжка сгорела за пять дней. И оставила меня одного на свете. Если б я мог выносить тяжелую работу, я бы устроился. А при таком увечье — разве что по дому… Вам, сеньора, не нужен мальчик, чтобы ходить за покупками? Если нужен, дона…

И поскольку Хромой думал, что она колеблется, он для пущей убедительности добавил, чуть не плача:

— Если бы я захотел, то связался с какими-нибудь воришками, с этими песчаными капитанами. Но я не из таких. Я хочу честно зарабатывать свой хлеб. Только тяжелой работы мне не вынести. Я бедный сирота, сеньора, умираю с голоду.

Но женщина не раздумывала. Она вспомнила своего сына, умершего в таком же возрасте. Эта смерть убила радость жизни в ее душе и душе ее мужа. Но у мужа, по крайне мере, есть работа, его коллекции, а ей остались только воспоминания о сыне, так рано их покинувшем. Поэтому так ласково смотрела она на Хромого, едва прикрытого какими-то жуткими лохмотьях, и обращалась к нему с необычной нежностью. Служанка удивилась, впервые услышав в голосе своей хозяйки радостные нотки:

— Входи, сынок. Я найду для тебя какое-нибудь дело в саду, а пока ты просто поживешь у нас… — она положила свою тонкую аристократическую руку, на которой сверкало кольцо с крупным драгоценным камнем, на грязную голову Хромого и сказала служанке:

— Мария Жозе, приготовь комнату над гаражом для этого мальчика. Отведи его в ванную, дай халат Рауля, а потом накорми.

— А как же ваш завтрак, дона Эстер?

— Ничего. Сначала накорми мальчика. Ведь он два дня ничего не ел, бедняжка.

Хромой молчал и лишь вытирал кулаком лицемерные слезы.

— Не плачь, все будет хорошо, — сказала сеньора и погладила его по лицу.

— Вы такая добрая. Дай вам Бог, сеньора…

Потом хозяйка спросила, как его зовут, и Хромой выпалил первое, что пришло в голову:

— Августо… — и поскольку он повторял про себя это имя, чтобы не забыть, как его зовут, то не сразу заметил, как оно взволновало дону Эстер.

— Августо… Возможно ли? Боже мой… — шептала она. Но, заметив, с каким удивлением смотрит на нее мальчик, сказала звонким голосом:

— Моего покойного сына тоже звали Августо. Он был примерно твоих лет. Но входи же, входи, сынок. Умойся перед завтраком.

Взволнованная донна Эстер не отходила от него ни на шаг. Когда служанка, показав ванную, дала ему халат, а потом ушла прибирать комнату над гаражом (шофер уволился, и комната пустовала), она сказала остановившемуся в дверях ванны Хромому:

— Можешь выбросить эту одежду. Мария Жозе потом принесет другую… — и ушла.

Хромой смотрел ей вслед и чувствовал, как в душе у него поднимается злость, но не понимал на нее или на себя самого.