Читаем Канцлер полностью

Дату основания имперской, а позже Российской академии наук мы считаем январь 1724 года. Тогда Петром была создана «Академия наук и курьезных художеств». Слово «курьезных» возникло от уже созданной кунсткамеры — любимого детища Петра. Кунсткамере надлежало служить как бы учебным пособием для будущих академистов. Вышеназванная рисовальная школа (академия, как уже говорилось) вошла в Академию наук, как граверно-рисовальная школа. Она носила там чисто утилитарный характер, что-то вроде нашей фотолаборатории при научном институте. Но даже в этом скромном качестве рисовальная школа мешает академическому начальству. «Художник необходим для рисования анатомических фигур, трав и прочих натуралиев», — замечают мужи науки, но тут же, отчаянно жалуясь на нехватку средств, настаивают на выделении художников в самостоятельное заведение, а именно в Академию художеств. Таким образом, не следует забывать, что созданию Академии художеств мы, потомки, в немалой степени обязаны экономии и скаредности наших первых ученых.

В 1757 году куратор только что созданного Московского университета Иван Иванович Шувалов сделал представление в Сенате. Его доклад (как сказали бы сейчас) был явно новаторским, великолепно написанным: «… Необходимо установить Академию художеств, которой плоды, когда приведутся в состоянии, не только будут славой здешней Империи, но и великой пользой казенным и партикулярным работам, за которые иностранные посредственного знания получают великие деньги, обоготясь, возвращаются, ни оставя по сие время ни одного русского ни в каком художестве».

Надо ли говорить, что на мечты и прожекты Шувалова Никита Оленев откликнулся каждой клеткой своего существа и стал самым преданным его сподвижником.

Любое большое начинание требует времени, и как только Никита занялся делами Академии художеств, он ощутил полную его нехватку. Он уже забыл, когда совершал далекие пешие прогулки, до которых был большой охотник, когда неторопливо пил кофе с газетой, когда валялся на канапе с книгой. Теперь он все время куда-то спешил, что-то сочинял, потом писал, согласовывал, встречался и знакомился — всего не перечислишь.

Первых учеников для Академии Сенат предложил взять из Московского университета, из тех, кто уже определен был к занятию художествами и языками. Никита по просьбе Ивана Ивановича ездил в Москву за учениками, где между делом решал вопросы, связанные с опекой Мелитрисы.

По приезде в Петербург познакомился с профессором Ломоносовым, о котором был много наслышан. «Богатырь, северный богатырь! — восклицал он после знакомства. — Поверьте, со временем этот человек составит славу Отечества!» Шувалов кивал: «Если б Михайло Васильевич еще бы не пил богатырски… Вот ведь напасть-то! А ведь великий пиит! И в художествах знает толк!»

Словом, Никита жил весьма разнообразно и увидеться с Мелитрисой не имел никакой возможности. Даже на письма ее не отвечал, кстати, она сама догадалась прекратить на время переписку. Да и о чем писать? Здорова, и слава Богу!

В начале января в Петербург стали приезжать первые студенты. Возраст их был от четырнадцати до семнадцати лет, самому старшему — явному переростку было все двадцать. Фамилия его была Баженов[19] и вполне соответствовала его происхождению.

Он был сыном церковника одного из московских соборов в Кремле. Всего приехало шестнадцать учеников. С грехом пополам их разместили рядом с классами. Француз Дю Буле взял на себя должность не только учителя языка, но и наставника. Учить студентов начали и общим дисциплинам, таким, как география, геометрия, мифология, закон Божий и прочее, а также азам рисунка и граверного дела. Для прочих дисциплин ждали профессоров из-за границы.

В это крайне насыщенное для Никиты время он получил от Мелитрисы пространное и непонятное письмо: