Читаем Kantonisty полностью

Однажды он заявил перед всем батальоном, пока будет жить, ни один не выйдет из вверенной ему школы евреем. И он сдержал слово. Свое намерение Дьяконов выполнял через крещеного унтер-офицера Гулевича следующим образом. Каждый вечер, когда нужно было ложиться спать, Гулевич располагался на своей кровати, подзывал к себе несколько мальчиков и приказывал им становиться возле кровати на колени, затем начинал их увещевать и доказывать изречениями из Священного писания, что евреи заблуждаются и что истинный спаситель есть Иисус Христос. Затем угрозами добивался их согласия креститься. Кто тут же соглашался, того Гулевич отпускал спать, и на следующий день желающим принять православие выдавали новое обмундирование и лишний кусок хлеба. Упорствующих Гулевич держал всю ночь на коленях около своей кровати, а на другой день их лишали хлеба, к ним придирались, и по всякому поводу пороли. А так как мучения продолжались изо дня в день, то всякое сопротивление в конце концов было сломлено и они соглашались принять православие. Правда, старшие кантонисты, в возрасте 12—15 лет, дольше сопротивлялись, зато их больше пороли.

Время от времени становилось известно, что тот или иной упорствующий кантонист умирает от тяжких побоев. Однако со временем весь батальон Дьяконова был окрещен, за исключением одного юноши. Он упорствовал, и за это его ежедневно перед обедом клали на скамью, давали по 100 и более розог. Струйки крови стекали на пол, а юноша только охал. После сечения его отправляли в лазарет, залечат раны и опять секут. Звали этого юношу Берко Финкель-штейн. Но о нем пойдет речь дальше.

В конце 1854 года партия архангельских кантонистов, достигших 18-ти лет, была отправлена в Петербург для распределения по войскам и была на высочайшем смотру в присутствии императора. При обычном опросе о претензиях многие жаловались на насильственное совращение в православие. За эту дерзкую жалобу партию арестовали и всех приговорили к жестокому наказанию: прогнать каждого сквозь строй через 3 тысячи человек.

Если бы приговор был приведен в исполнение, все, конечно, были бы перебиты насмерть, но 19 февраля 1855 года Николай I скончался, наказание было отменено, и только жаловавшихся разослали в сибирские гарнизонные батальоны.

Однако жалоба новоиспеченных христиан не осталась без последствий. В скором времени из Петербурга в Архангельск приехал какой-то генерал, опрашивал всех и выяснял, правда ли, что еврейских мальчиков принуждали креститься. После отъезда генерала, Дьяконова потребовали в Петербург „для объяснений”, но он, не успев собраться в путь, внезапно умер.

К вечеру фельдфебель приказал зажечь перед иконами лампадки и объявил о кончине командира школы. Все кантонисты, бывшие в камерах, от радости чуть головы себе не разбили, бросаясь зажигать лампадки. Хоронили Дьяконова в трескучий мороз, держали всех на площади более 3-х часов, от холода окоченели, но для кантонистов, особенно евреев, это был праздник.

Эпоха ловли мальчиков и сдача их в кантонисты, суровая дисциплина и бесчеловечные наказания, гибель огромного количества детей оставило в народной памяти тяжкие воспоминания. Жизнь той эпохи отражена в народном творчестве, в песнях которые пережили события и сохранили для потомства печальную повесть о кантонистах, ловцах и пойманниках.

Трагизм положения усугублялся еще тем, что порою отдавали единственных сыновей одиноких вдов. Элементарная справедливость попиралась на виду у всех.

Повествует народная песня:

„Льются по улицам потоки слез, льются потоки детской крови, —

Младенцев одевают в солдатские шинели, наши же кагальные заправилы помогают сдавать их в рекруты”

Жалуется в песне еврейский кантонист:

„Лучше в землю глубоко быть зарытым, чем носить меч”.

Плачет мать, обращаясь к кагальным дельцам.

„У меня единственный сын, а вы приписали его к четырем несуществующим братьям, чтобы отдать его в солдаты”.

В другой песне поется:

„Хожу я по улице,

И у меня требуют паспорт.

Паспорт свой я потерял, и вот меня ведут в прием”.

Есть песни, где рекрут трогательно прощается с родными и близкими и посылает грозные проклятия в адрес катальных воротил, отдавших его в рекруты.

Песни прощания проникнуты безысходным горем, вполне естественным у людей, порвавших навсегда связь с родиной, с родителями, с традициями, в которых воспитывались.

„Прощайте, сестры и братья!

Бог знает, встретимся ли мы когда-нибудь!”

В другой песне малолетний новобранец, сопоставляя то, чем он жил до сих пор с предстоящим ему в будущем, рисует свое детское горе в следующих характерных словах:

„Видно, расстаться мне с Химушем, Раши⁷

Буду питаться солдатскою кашей,

Буду носить нееврейское платье В хедер уж мне не ходить для занятий”.

В другой песне поется:

„Нам бреют бороды, стригут пейсы, нас заставляют нарушать святость субботы и праздников”.