Сегодня я проснулся рано, чтобы приготовить Панси сюрприз, выбрался из наваленных на меня рук и голов, и только спустившись на пол, увидел на тумбочке их. Тонкая изящная работа по неземному металлу, из которого Светлые делали свои украшения. Переплетение микроскопических листов и веток, в центре которого красным цветком сиял рубин, а вокруг зелёными листиками были рассыпаны изумруды. Опознаватель в очках на несколько минут задумался, а потом выдал мне, что теперь это новый перстень Паркинсонов. Две штуки — это с намёком. В первую очередь — с намёком мне.

Папа обнял нас всех за плечи и двинул по направлению к балконной двери. Зайдя в зал, мы оказались на небольшом возвышении, а папа захлопал в ладоши, привлекая взгляды публики.

— Дамы и господа, прошу немного вашего драгоценного внимания! — зычным колосом воскликнул он, когда в зале установилась тишина. — Я хочу поделиться с вами счастливой новостью. Мой сын, Алекс, только что сделал предложение сегодняшней имениннице мисс Панси Паркинсон и моей крестнице Дафне Гринграсс. Предложение было благосклонно принято, и посему я объявляю об их помолвке.

Раздались бурные аплодисменты. Сформулировано безупречно — кто принял предложение и кто объявляется помолвленным, осталось за кадром. Мою фамилию папа озвучивать не стал, чтобы не объяснять этим магглам, каждый из которых, по совести, должен бы задаться вопросом, что это за странные персонажи, которым они рукоплещут… Чтобы не объяснять совершенно незнакомым магглам тонкости нашего семейного устройства и то, что жениться на сестре вовсе не зазорно, если её родители давно погибли, а твои воспитали её, как родную, и нежности и любви дарят ей даже больше, чем собственному оболтусу.

Увидев глаза мох змей… моих невест, я решил, что им вовсе не интересно помпезное торжество, и более всего им хотелось бы просто остаться наедине со мной. Втроём — наедине. Вернувшись на балкон, мы спрыгнули со второго этажа и двинулись в сторону ближайшего парка, привлекая внимание ротозеев прилагающимися к моему старомодному фраку пышными юбками и голыми плечиками девушек.

40. День забот

Было уже за полночь, когда я наконец добрался до спальни. До своей спальни, где меня, как водится, уже поджидала Панси. В жару и под одеялом. Уже это должно было меня насторожить. Едва я вошёл, она тут же села вертикально, придерживая одеяло на груди.

— Алекс, наконец-то! — воскликнула она. — Стой там, я сейчас!

Она снова легла, завозилась под одеялом, полностью скрывшись, и ещё через минуту достала оттуда прозрачную ночнушку, которую бросила в мою сторону. Потом опять исчезла, появилась, и бросила в меня трусами.

— Что это? — удивился я.

— Я думаю, что время пришло, любимый! — сказала она, маня меня рукой.

Всё остальное, кроме головы, по-прежнему было под одеялом, но от мысли о том, что трусики-то здесь, меня бросило в жар. Разделся я быстрее, чем она успела моргнуть, но от увиденного она сразу же зажмурилась.

— Ой! — сказала она, отворачиваясь. — Что же я свет-то не выключила?! Иди скорее!

Я шагнул к ней и наступил на ночнушку. Сделать следующий шаг мне не удалось, поскольку ночная рубашка обвилась вокруг моих ног, и я полетел на пол, от неожиданности едва успев выставить руки — а не то бы точно разбил нос, и прощай новые горизонты! Панси хихикнула, а я принялся ожесточённо отдирать всё никак не желавшую сдаваться ночнушку от своих ног. Наконец, мне удалось, я поднялся на четвереньки, достал до края кровати и, вставая, потянул на себя одеяло. От волнения пересохло в горле — сейчас я наконец увижу то, о чём так мечтал! Одеяло сползло, но Панси по-прежнему оставалась укрытой. Я потянул снова и снова, и оказалось, что одеяло и не думает кончаться — оно подавалось навстречу мне, волнами сначала ложась у моих ног, затем покрыв их до колен, до пояса… Я тянул уже с бешеной скоростью, а Панси продолжала придерживать край на плечах, призывно и с любовью на меня глядя. Когда я оказался закопан в одеяле по грудь, оно всколыхнулось, словно волнистое море, и укрыло меня с головой. Я барахтался, продолжая тянуть его на себя, и, казалось, это никогда не окончится, и тут… осознание происходящего прямо в этот момент конфуза, вызванного традиционным подростковым гормональным взрывом, вырвало меня из чудесного сна, но было уже слишком поздно. Всё, что я успел — приподнять над собой простыню, чтобы и она не пострадала.