Читаем Камо полностью

«Я обратился к господину президенту Государственной думы Гучкову и ко многим депутатам Государственной думы, а также намереваюсь подать жалобу на генерала Афанасовича высшим военно-судебным властям в Санкт-Петербурге. Но так как до слушания дела в военном суде Тифлиса осталось слишком мало времени, чтобы ожидать благоприятных результатов, то я вынужден адресоваться к Вашему превосходительству и просить Вас тотчас же повлиять в том направлении, чтобы воспрепятствовать судебной процедуре, а тем более выполнению наказания по отношению к душевнобольному…

Вам представляется счастливая возможность доказать, что Вы являетесь также представителем культуры и человечности».

Еще из Парижа. Его высокопревосходительству Столыпину:

«Лига защиты прав человека и гражданина считала бы оскорбительным для Председателя Совета министров России даже предположение о том, что он способен употребить во зло неслыханный акт прусской полиции по отношению к Тер-Петросову».

В первые минуты Петр Аркадьевич во гневе крупно начертал: «Что за чепуха?» Но по рассуждении более спокойном требует у министра иностранных дел Сазонова обзор сообщений русских посольств и заграничной прессы. Затем в тонах предельно дружеских сочиняет наставление наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову.

«Милостивый государь граф Илларион Иванович!

Министерство иностранных дел сообщило мне[39], что за последние дни демократическая печать Европы с особенной страстностью обсуждает судьбу Аршакова (он же Мирский и Тер-Петросянц), привлеченного к ответственности в г. Тифлисе по делу о разбойном нападении на казенный денежный транспорт в 1907 году.

…Нападки прессы не преминут усилиться в случае, если Аршаков-Мирский будет приговорен к смертной казни, и это может оказать неблагоприятное для русских интересов влияние в вопросе о выдаче анархистов.

Пользуюсь случаем выразить Вашему сиятельству уверение в совершенном моем почтении и истинной преданности.

П. Столыпин».

Граф Илларион Иванович достаточно искушен в чтении государственных бумаг. С полуслова понимает, что требуется ответить и в тон, и достаточно уклончиво, чтобы рук себе не связывать.

«…В настоящее время Тер-Петросов содержится под усиленной стражей в тифлисском Метехском замке, где числится за прокурором суда военного округа. Что же касается опасений министерства иностранных дел, что неминуемые в случае присуждения Тер-Петросова к смертной казни нападки прессы могут оказать неблагоприятное для русских интересов влияние, то соображение это мною будет принято во внимание при представлении приговора военного суда о Тер-Петросове на мою конфирмацию».

Уж куда милосерднее! А Камо почему-то не ждет приговора. Опять берется за старое, да еще как решительно. Даже самые близкие ему люди, увидав его утром двадцать шестого апреля в зале военного суда, в ужасе. Ничего более страшного представить нельзя. Живые мощи в рваной одежде тюремной больницы. Не узнает ни сестер, ни тетку, ни на кого не обращает внимания. Время от времени вынимает из-за пазухи прирученного им в Метехах воробья, кормит его кусочками хлеба, что-то нашептывает, быстро шевеля губами. Привязанность к воробью Ваське, желторотым несмышленышем занесенному порывом ветра в тюремную одиночку, — это на всю жизнь. О Ваське рассказывает Камо бойцам своего отряда в критический час, когда осенью девятнадцатого озверевший Каспий добивал их рыбницу.

— Понимаешь, подрос Васька. Жалко стало — выпустил на волю. Долго не было, опять прилетел. Спрашиваю — что хочешь? Кушать хочешь, пить хочешь? А он меня клюет в голову, в лицо. Накормлю, напою. В камере холодно, сам лезет под куртку. Помогал мне жить. Понимаешь?

Так что при желании и некоторой доле воображения можно представить, что Камо, на короткие минуты отрываясь от воробья и с широкой улыбкой протягивая мякиши и хлебные крошки генералу и обер-офицерам, вовсе не хотел уронить достоинство высокого суда. Наоборот, выражал симпатию, признательность за внимание к нему и Ваське. А суд в полном составе порывисто отшатывался, крупно раздражался.

Со стороны, конечно, впечатление достаточно необычное. Особо важный следователь Малиновский потрясен переменой, в полной растерянности: «По наружному виду Тер-Петросянц сумасшедший: глаза его блуждали, на вопросы он или не отвечал, или давал несоответствующие ответы, хохотал…»

Бог с ним, со следователем, его к делу Камо больше не подпустят, отыщут другого мастера, чином покрупнее. Но эксперты! Четыре эксперта из военных и гражданских врачей, притом разных национальностей: Чудновский, Орбели, Монсе и Гедеванов. Одно и то же огорчительное: «Несомненно психически больной».