Впервые в руках следователя весомая улика, из тех, что можно предъявить суду. Не «конфиденциальные сведения агентуры», Житомирского стало быть, не «чистосердечные показания» провокатора из тюремных завсегдатаев Карсидзе, а нечто действительно неоспоримое. К тому же, в подтверждение правила беда никогда не ходит одна, обнаруживается, что в начале лета девятьсот седьмого года Камо лежал в частной лечебнице врача Соболевского, залечивал рану на руке. По времени полное совпадение. Перед экспроприацией, когда готовились бомбы…

Торжествующий следователь размашисто большими красными буквами:

«1) Донести прокурору судебной палаты об окончании дела и о направлении его генерал-губернатору;

2) Дело согласно требованию генерал-губернатора препроводить к последнему 4 января».

Генерал-губернатор распорядится — не задержит. Судить по законам военного времени — Кавказ который год на военном положении. «Военно-окружному суду иметь суждение Семена Аршаковича Тер-Петросова по обвинению его в преступлениях, предусмотренных статьей 102 уголовного уложения, статьями 13, 1627, 1630, 1632 и 1634 уложения о наказаниях и статьей 279 книги XX 11-го свода военных постановлений».

Для какой надобности такое множество статей — не очень понятно. По любой, на выбор, смертный приговор гарантирован.

17

Обстоятельство почти загадочное. От начала января до середины апреля девятьсот десятого года в Тифлисе к Камо ни малейшего интереса. Ни у военных судей, ни у властей предержащих. Ни одного запроса о его самочувствии, никаких новых предначертаний о его содержании в Метехском замке. Обрывается также переписка между генерал-майором Афанасовичем и берлинским адвокатом Коном.

Обрывается переписка… не те, наверное, слова. В общепринятом понятии, какая же это переписка, когда все в одну сторону? Из Берлина телеграммы, письма, обращения через прессу — немецкую, английскую, французскую. Из Тифлиса одно неприступное генерал-прокурорское (Афанасович — прокурор Кавказского военного округа) молчание.

Оскар Кон: «7 февраля я получил задержанную на некоторое время в Тифлисе, телеграмму сестры Терпетросова. Она спрашивала, на каких условиях ее брат был выдан русскому правительству, не предусмотрено ли заранее, что он будет осужден военным судом? Мой ответ гласил, что об «условиях выдачи» вообще не может быть речи. Терпетросов возвращен России, чьим подданным он является, как душевнобольной, лишенный средств к существованию. Я намеренно держался в рамках официальной немецкой мотивировки.

Одновременно я самым срочным образом обратился к прокурору кавказских войск, напомнил, что после того, как берлинский суд назначил меня опекуном Терпетросова, на мне по закону лежит обязанность заботиться о подопечном и ставить суд в известность о его местонахождении. По этим причинам я не могу не потребовать выслушать показания экспертов, советников медицины доктора Гоффманна, и доктора Леппмана и директора городской психиатрической больницы Бух под Берлином.

Никакого ответа я не получил. Подумал, возможно, по русским правилам надлежит указать фамилию прокурора. Прокурор зовется, как я узнал, генерал Афанасович. Я написал ему заново и повторил еще несколько раз. Ответа снова не последовало. Но письма вручены адресату, как об этом свидетельствуют расписки в получении. С начала марта в руках генерала находятся и засвидетельствованные копии экспертизы, снятые по разрешению прокурора Королевского суда. Немецкий прокурор не был обязан это сделать, но, по его словам, он не хочет содействовать тому, чтобы человек, ввиду своего психического заболевания не понесший кару в Германии, был казнен по приговору военных судов в России. Это высказывание прокурора также было доведено до сведения тифлисского генерала.

Невозможно было представить себе, чтобы кавказский военный суд согласился вести дело. Однако же от сестры Терпетросова прибыла ужасная телеграмма: «Брата не считают душевнобольным. Он сидит в тюрьме в кандалах, ожидая смертной казни».

Часть депеш на имя Кона цензор конфисковывает. Ненужные действительно подробности: «Положение Тер-Петросова ухудшается, он посажен в холодный карцер»…

А дальше тот же цензор почти беспрепятственно, всего с несколькими вымарками, дозволяет настырной девице Тер-Петросовой телеграфировать: «Суд состоится 26 апреля русского стиля, больному арестанту грозит смерть».

Сразу шум на всю Европу. В Берлине, Лондоне, Париже, Вене «злобствуют» газеты: «Русская виселица и прусская полиция…», «Русские гнусности с немецкой помощью…», «Душевнобольной перед русским военным судом…», «20, 25, 30 смертных приговоров каждую неделю. Десятки тысяч сосланы в полярные пустыни Северной Сибири…» Запрос в прусском ландтаге социал-демократа Пауля Гирша, ответное выступление министра внутренних дел Фридриха фон Мольтке, большая речь Карла Либкнехта… Открытое письмо депутата доктора Кона русскому послу в Берлине: