Старший лейтенант сел на скамейку и закурил. У одного из конвоиров вдруг сильно затряслась рука, державшая винтовку — другой взглянул на него непонимающим взглядом. На Гельмута никто не смотрел.

— Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне как народному комиссару иностранных дел заявление от имени своего правительства о том, что Германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной армии у восточной германской границы.

Конвоир, сжимавший винтовку трясущейся рукой, вдруг посмотрел на Гельмута с искаженным от злобы лицом. Его веко дергалось, на лице вздулись желваки.

Старший лейтенант курил и сосредоточенно смотрел перед собой, временами поглядывая то на конвоиров, то на Гельмута, то в сторону громкоговорителя.

Дети молчали.

— Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Небо над Брянском было по-прежнему синим и безоблачным, и солнце по-прежнему нещадно жарило, в воздухе пахло раскаленными рельсами и свежеиспеченным хлебом из привокзальной столовой. У входа на вокзал, в тени цветочной клумбы лениво потягивалась трехцветная кошка с рыжим пятном на носу.

— Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

На вокзале повисла тишина.

«Дядя» обернулся в сторону Гельмута. Лицо его не выражало ничего. Он взял за руки детей и молча пошел к выходу.

— Ну дела, — сказал старший лейтенант, докурив папиросу.

— Он про Житомир говорил… — сказал конвоир, у которого дрожала рука. — У меня родня там… Мамка, отец, братья, Дашка… Все там у меня.

— Ох, — второй конвоир не смог ничего сказать, только вздохнул и качнул головой.

— Приплыли, — сказал старший лейтенант.

— Да что ж такое, — говорил конвоир с дрожащей рукой, и Гельмут увидел в его глазах слезы. — Мамка, отец, братья, Дашка, они же там все!

— Отобьют, вот увидишь, — сказал старший лейтенант, но уверенности в его голосе не было.

— А у меня дед в Крыму, — сказал другой конвойный.

Вдруг Гельмут заметил, что все они смотрят на него.

— Сука, — отчетливо проговорил конвоир с дрожащей рукой, глядя Гельмуту прямо в глаза.

— Ах ты ж падаль, — быстро и нервно заговорил третий солдат, до того молчавший. — Шпионил тут, тварь, да? Говно немецкое.

Гельмут зачем-то сделал пару шагов назад, но наткнулся на руку четвертого конвойного, слегка толкнувшего его вперед.

Солдат с дрожащей рукой вдруг кинулся к нему и со всей силы двинул прикладом винтовки в живот.

Гельмут охнул и согнулся пополам, пытаясь не упасть — наручники мешали держать равновесие. Кто-то с силой толкнул его прикладом справа, и тогда он свалился, больно ударившись виском о брусчатку.

Еще один удар прикладом пришелся прямо в лицо: в глазах потемнело, и Гельмут почувствовал, как что-то хлюпает и немеет в носу.

Он застонал.

Его били сапогами и прикладами — в лицо, по голове, в живот, по ребрам. Он согнулся в позе эмбриона и пытался уворачиваться, но снова прилетало по лицу и хлюпало в носу, толкало в ребра, било сзади по рукам.

— Все, все, хватит! — раздался голос старшего лейтенанта. — Сдурели совсем? Не бить! А ну хватит!

Еще один удар прикладом пришелся в бок, и Гельмут сдавленно вскрикнул.

— А ну хватит, я сказал! Под трибунал всех отдам! Все, сказал! А ну!

Бить перестали.

Гельмута осторожно перевернули сапогом на спину. Он разлепил распухшие глаза и снова сощурился от неожиданно яркого света. Все тело страшно ныло, нос онемел, он не чувствовал губ. Во рту стало кисло от крови — Гельмут пошевелил языком и ощутил отвалившийся зуб, и еще один, и, кажется, еще. С трудом повернул шею, выплюнул вместе с кровью.

Его подняли за локти. Ноги не слушались, и он снова чуть не свалился, но теперь его крепко держали.

— Ну даете, а, — в голосе старшего лейтенанта слышалось раздражение. — Ладно, хер с вами, но чтобы больше даже пальцем не трогали. А ты, — Гельмут увидел перед собой его лицо с искривленным от злобы ртом. — А ты скажешь, что упал с лестницы. Два раза. Понял?

Гельмут кивнул.

Беспощадно пекло солнце, и от него еще сильнее болели окровавленные губы, из-за опухших век было невозможно смотреть на небо — а оно совсем недавно было таким синим, подумал Гельмут, а какое оно сейчас?

Он с трудом запрокинул голову, попытался разлепить глаза и посмотрел на небо. Оно казалось белым.

Раздался гудок прибывающего поезда.

XII. Старик