Читаем Какаду полностью

Время идет – лучше и сказать невозможно. Фиггиса осудили за убийство по неосторожности, об убитых какаду речи не было. Одни говорили, что Фиггиса увезли на север в Тари, на попечение родственников, другие авторитетно утверждали, что его упекли в психушку, куда ему и дорога.

Тим Гудено считал психушку более вероятной. Послушать маму с папой, так психов кругом полно – хорошо еще, что не всех знаешь.

Накануне своего девятилетия он решил осуществить план, который вынашивал уже несколько месяцев: испытать себя, заночевав в парке. На днях он начертил перочинным ножиком крест на левой руке, с внутренней стороны, и не поморщился даже – ну, разве чуть-чуть. Значит, и ночь в парке провести сможет.

Выберется из дома, когда его спать отправят, и постель помнет, как будто в ней спал. Возьмет провизию на случай, если проголодается, и ножик свой для защиты.

Когда дошло до дела, о провизии он забыл: очень уж старался уйти так, чтоб не слышали. Папа на ночь выпил пива, мама шерри, чуть больше нормы. Им стало не до него, и он благополучно пролез сквозь прутья ограды в парке.

Сначала он пошел к ливневому желобу, где нашел череп, который хранил в гараже. Миссис Дулханти говорила, что там спят бомжи – удивительно, что их не смыло еще, как крыс. Желоб выходил к австралийскому баньяну, и Тим стал стучать по нему. Луна, немного на ущербе, напоминала устричную раковину.

Он продолжал стучать – получалось гулко. Миссис Дулханти говорила, что в желобе постоянно сидит человек и стучит. Он не псих – так он дает знать редфернским ворам, кто из жителей в кино ушел и оставил дом без присмотра. Сигналы им подает. А вдруг и он, Тим, бандитским кодом что-то выстукивает? Еще вломятся к ним домой, пока папа с мамой занимаются этим. Или убьют миссис Дулханти, которая еще не уехала к Богоматери Снегов.

Он вылез из желоба и ушел из парка на улицу, где поставили фонари, потому что некоторые леди боялись, что на них нападут – больно они кому-то нужны. Для компании он вел по ограде палкой.

Многие дома были темные, как раз для воров, но у миссис Дейворен в одном окне горел свет – в спальне, наверно. И у мисс Ле Корню тоже. У Баз. (Ее все так зовут с тех пор, как папа нашел ее имя в списке избирателей.)

Он шел медленно, чтобы дольше не уходить с улицы. Успеет еще насидеться в чертовом парке, вся ночь впереди.

Миссис Дейворен, лежа в постели, смотрела, как балансирует луна на верхушке черной пирамиды, которая днем превратится в каменный дуб. Она не боялась жить одна. Никогда не будет бояться. Никакой причины для страха.

Она поглаживала подушку, где его голова давным-давно не лежала. Он лег головой на мостовую. Она не плакала – отодвинулась далеко, как партита Баха, которую играла для какаду до того, как лопнувшая струна их спугнула.

Хотелось бы ей знать, как справляется с горем Она. Мисс Ле Корню.

Базби Ле Корню, лежа в постели и глядя на луну, запутавшуюся в араукариях, справлялась лучше некуда: она приняла и стимулянты, и седативы. Но умирать не собиралась – ха-ха.

О желтолицей женщине чуть дальше по улице она вспоминала не часто – они ведь видятся иногда, ей хватает.

«Ну, как вы, дорогая?» – спросит, войдя, миссис Дейворен.

«Ничего, спасибо. А вы?» – Базби ответила не так, как от нее ожидалось, но тут ведь, в общем, не знаешь, чего ожидать.

Они идут наверх, взявшись за руки. У Олив ладонь жесткая при довольно тонком строении кисти.

«Надо вам поближе познакомиться с тем, что пишут на стенах», – говорит она.

«Да?» – Нет, Базби ничего на это не говорит.

«Ооо…ооо», – стонет Олив.

Стоя на коленях над ее худеньким телом, Базби крепко, ритмично водит языком по желтому животу. По шраму особенно.

На самом деле они, конечно, сидят в саду, в тени магнолии Фиггиса, ничуть не общипанной. Базби вынесла проигрыватель и собирается ставить пластинку, не столько для Олив, сколько для их исторических какаду.

Олив заходит в дом – в туалет скорее всего, хотя вслух она, воспитанная дочка ростовщика, такого не скажет.

«О, – говорит она, рассматривая конверт, – я так и думала. – Но лицо ее говорит, что Олив всегда хотела бы знать, какая музыка близка им обеим. – Великолепная вещь». – Ее вздох говорит о покорности, с которой она научилась уступать порывам экстаза и мученичества.

Тьфу!

Базби ставит то, что их обеих заводит.

поет пластинка, но голос сегодня другой, и какаду не прилетают.

O Dio![48] Олив подается вперед на шезлонге, сдерживая горе, которому могла бы дать волю в случае невезения.

Базби снимает иглу: сегодня она не потерпела бы ни Дона, ни тем более Командора.

Олив уходит, на что Базби и надеялась.