Айви охотно за ними пряталась, зная, что без этой милосердной маскировки выглядела бы совсем никуда. Ноги с обретенной недавно легкостью ступали по черному мрамору, как по водам.

В клуатре молодая пятнистая кошечка с просвечивающими сквозь шерстку сосками играла с веткой жасмина, втянув коготки.

Отсчитывающие время колокола снова вернули Симпсонов в церковь. На пути к гробнице кого-то великого Чарльз, внезапно вспомнив о чем-то, чуть не оторвал Айви руку.

– А про стирку-то мы забыли спросить!

– И правда. – Как же износился ее механизм, если она поступила так бесхозяйственно. – Оплошала я.

– Оба мы оплошали.

– Нет, я. – Больше она не настаивала, а Чарльз не протестовал: тоже устал, должно быть.

На стулья в боковом проходе они хлопнулись синхронно и молча. О жуткой святой, истекающей кровью рядом, сейчас не хотелось упоминать, но про зуб Айви наконец вспомнила.

– Опухоль сошла, правда, милый? Щека почти в норме. – В этих условиях Айви не могла ее как следует рассмотреть.

– Да, и болеть вроде перестало, когда прилетели. Священный град, что тут скажешь. – Такими шутками, плоскими для посторонних, они утешали себя в минуты усталости.

– Тебе не кажется, что у нас на Сицилии просто воображение разыгралось? Я не про твой зуб, он-то был очень даже реален, но я все время боялась заразиться чем-то ужасным. И все время видела какие-то миражи, то гадкие, то прекрасные. – Она фыркнула и поджала губы привычным Чарльзу манером. – Надо будет, пожалуй, зрение проверить, когда вернемся.

– Если это тебя успокоит. Твои глаза, Айви, лучшее, что в тебе есть. – Услышав это от кого-то другого – необязательно от Обри Тиндалла, даже от близкого друга, – она вспомнила бы, как некрасива в целом.

Они помолчали, сидя в континууме свой грядущей совместной жизни, будь та длинной или короткой, перебирая выцветшие моментальные снимки, слушая записи своих голосов, соприкасаясь руками наподобие глухонемых, позволяя нажитому опыту столкнуть их с знакомой отмели в темную безвоздушную глубину, когда хватало смелости ей не противиться.

– Что-то мы засиделись, – сказал наконец Чарльз Симпсон. Его учили, что бездельничать дурно.

– Да, пора двигаться.

Они двинулись, и Айви показалось, что он немного хромает.

– Что с тобой, милый?

– Да ничего, нога занемела.

Они пошли дальше по неровному мрамору. Пусть только попробуют обвинить ее в том, что она прибегла к молитве; она только желала бы обрести силу, чтобы поддержать его в случае надобности. И чтобы изгнать фантасмагории, в которые они оба пусть наполовину, но верят.

– Ох, – безнадежно вздохнула она.

Сходя по ступеням на солнце, она споткнулась, и он взял ее под руку.

<p>Какаду</p>

Мистер Гудено, одетый соответственно воскресенью и своей миссии, бежал по дорожке.

Когда ему открыли, он попытался освежить порядком заржавевшую вводную формулу:

– Все тот же Кардиофонд, не хотите пожертвовать? – Он потрогал сердце, приколотое к рубашке.

Она, ожидавшая свидетелей Иеговы, слегка нахмурилась при виде бумажного сердца, но тут же и улыбнулась, почти мечтательно: ей вспомнилось малиновое печенье, разложенное на жиронепроницаемой бумаге в сказочной кухне ее детства.

– Да-да, сейчас. – Она вздохнула и пошла за кошельком – высокая, тощая, желтолицая. Миссис Дейворен и мистер Гудено, как большинство здешних жителей, ограничивали свое общение тем, что здоровались на улице, хотя против соседей здесь никто ничего не имел, исключая Фиггиса, который владел раньше похоронным бюро, а кляузником остался и по сей день.

– Вот, – сказала она, протягивая двухдолларовую бумажку – самый большой взнос, который можно было ожидать от миссис Дейворен. – Цены всё растут и растут, правда?

Его улыбка выглядела чисто условной лишь потому, что он выписывал на коленке квитанцию.

– Инициалы свои не подскажете?

– О. Миссис О. Дейворен.

– А что супруг, не хочет ли раскошелиться?

– Даже не знаю. Его, кажется, дома нет.

– Я видел, как он зашел в заднюю дверь.

– Что ж, может быть…

– Не спросите ли его?

Клайд Гудено переключился на ту улыбку, что заставляла дам забывать о его малом росточке и варикозных венах. Он любил представляться очаровашкой перед малознакомыми – всё, конечно, совершенно невинно.

Уступила и миссис Дейворен – если не его шарму, то осеннему солнцу или бумажному сердцу у него на рубашке; скорее же всего ее тронула собственная щедрость.

Не сводя глаз с сердца, она сказала:

– Мы с мистером Дейвореном не разговариваем уже шесть лет – нет, семь.

Мистер Гудено ушам своим не поверил.

– Но должны же вы говорить хоть что-то – например, что мусор надо вынести или за молоко заплатить.

– Такие вещи мы пишем в блокноте. Специально для этого завели.

Мистер Гудено, несмотря ни на что, снова включил улыбку.

– Может, и про Кардиофонд напишете?

– Нет, не могу, – сказала она, переминаясь на пыльном крыльце. Всё указывало на то, что она жалеет о своей импульсивности, но слова продолжали литься: – Всё началось из-за попугайчика. Он о нем не заботился. Я поехала в Киаму хоронить Эсси, а он моего попугайчика уморил.

Боже ж ты мой!