Читаем Какаду полностью

– Нет, но если бы и так, с этим ничего уже не поделаешь.

Это и был тот самый реализм, который с недавних пор так огорчал окружающих.

У тети Пронои вырвался краткий, но довольно пронзительный всхлип – до того ей не терпелось увидеть, что же раздобыла Анна.

– Что там у тебя? – спросила она с придыханием, не сводя слезящихся глаз со свертка.

– Что принесла? – Вошла Параскева, шаркая подметками – шурх-шорх – по золотисто-медовому паркету.

Служанка и ее хозяйки хоть и происходили из разных сословий, но срослись накрепко с незапамятных времен и вместе встретили ворчливую пору старости.

– Да все то же самое. – Анна виновато протянула ей охапку вырванного с корнем молочая.

– Опять сорняки? Только и едим, что эти одуванчики. У меня от них ветры, – проворчала служанка, еще сильнее сморщив морщинистый рот, и удалилась – шорх-шурх – по давно не натиравшемуся паркету.

Тетя Проноя, глотая слезы, посоветовала ей возблагодарить Бога.

– Фу! За то, что Он кормит других? – Параскева нынче вечером была явно не в духе.

Тетя Маро припомнила:

– Он послал нам ягненка из Витины. И не его вина, что какая-то свинья в человеческом обличье украла его из мешка.

Сущая правда. И подложила вместо него дохлую собаку.

Тетя Маро рассмеялась. Происшествие до сих пор забавляло ее, поскольку служило отличной иллюстрацией, чего можно ожидать. Но почти сразу же ее лицо посуровело, глаза блеснули: она вспомнила, что любит Господа.

В комнате пахло стылой сырой землей – от корневищ одуванчиков, которые Параскева унесла, чтобы вымыть и отварить. Коста воспользовался ожиданием ужина как поводом отложить работу над сонатой Гайдна. Он пообещал себе, что съеденный им вскорости комок вареного молочая – без масла, без соли, без ничего – придаст ему силы одолеть физические преграды и вознесет на вершины постижения.

А между тем он знал, что Параскева права: в желудке одуванчики превращались в ветер, подобный однообразным пассажам в высоком регистре, неумолчно щебечущим у него из-под пальцев.

– Но мы хотя бы поедим! – Тетя Проноя предвкушала трапезу с каким-то лихорадочным весельем.

– Я не буду. – Решение тетушки Маро упало между ними, точно каменная глыба. – Только не теперь, когда каждый кусок на счету. Вспомни о детях. Кто я такая, чтобы отбирать у них пищу?

Наверное, каждого из них слегка лихорадило. У Косты все время потела голова. Старая Параскева бормотала и заговаривалась, прожигая глазами дыру в каждом, на кого глянет. Тем самым вечером тетя Маро и слегла.

И с тех пор все последующие дни напролет она не переставала воскрешать в воображении этих маловразумительных, чересчур идеализированных детей. Огонь, который она с большим трудом по-прежнему поддерживала в лампадке под иконами, несмотря на лишения и голод, и то был более существенным, чем «дети» тетушки Маро.

Поначалу захворавшая тетя стала для Косты прекрасным поводом, чтобы не заниматься. В такой-то тесной квартирке.

Но она стала просить его, лежа в кровати:

– Поиграй для меня, Костаки. Музыка гораздо сытнее любой еды.

И он играл для нее, и временами музыка возносилась на вершины, которые он так мечтал достичь.

После того как они научились смиряться с оккупацией и первые ножевые удары голода переродились в постоянную тянущую боль пустоты, Коста решил использовать, одухотворить свое физическое страдание. (И даже сделал себе памятку по-французски, аккуратнейшим почерком на внутренней стороне обложки «Хорошо темперированного клавира»[7].) В определенном смысле это удалось, как ему нравилось думать. Например, отрешенная голодная меланхолия, проистекающая из его физического состояния, помогала ему с Шопеном. А благодаря приливам и отливам изменившейся крови и его собственной погруженности Cathédrale engloutie[8] в исполнении Косты восставал с сияющей убедительностью, прежде недосягаемой. Он начал постигать баховскую архитектонику и баховский аскетизм, хотя ему еще не давалось Баховское прозрение. Проноя предположила, что это зависит от «зрелости души». У Косты больше не осталось сил, чтобы раздражаться из-за тетушкиных сентенций. Наоборот, он развлекался, воображая как его «душа» округляется, словно зависший в воздухе футбольный мяч, и парит в пространстве вблизи Парфенона.

Коста Иордану был серьезный, коротко стриженный мальчик с большими мускулистыми руками. Весьма неожиданными для тех, кто мог бы наизусть пересказать его родословную.

Вспомнить хотя бы его мать – Элени – ослепительную, с какой стороны ни взгляни: ее туалеты от Уорта, длинные надкрылья ее рук, ее суждения, ее щедрость, ее злость, ее непокорные волосы, ее шея, ее глаза. Ее глаза. Ничего такого уж сверхъестественного не было в том, что Иордану – холодный, честный человек, взял ее без всякого приданого. Несомненно, что именно Элени подвигла его стать президентом. Лейкемия трагически сократила его полномочия, и еще большая трагедия, что Элени суждено было разбиться за рулем собственного автомобиля на том злосчастном вираже у Какья-Скала.