Читаем Какаду полностью

Она поняла бы намек, если бы не его возраст. Наверное, на более ранней стадии своей жизни вид его был бы невыносим, но, прожив достаточно долго, он был допущен в музей времени: объективный разум мог совершенно спокойно принять мошонку, как принял бы яйца динозавра или египетские мумии.

– Может, и так. Но должен же у вас быть кто-то – кто приходит, перед кем вы хотели бы предстать в лучшем виде?

Полузабытые наставления из кодекса общественной морали заставили ее почувствовать, что она обязана впихнуть его умонастроение в надлежащие рамки.

– А это и есть мой лучший вид, – сказал он. – И теперь уже нет никого – с тех пор как они получили, что хотели. Примерно тогда же, когда я остался без одежды и простаты.

Она в отчаянии огляделась. Если бы под рукой оказалось… что-то спиртное, скажем, она могла бы хоть пролежни протереть. В отличие от старика ей страшно нужно было оправдать свое существование. Но все бутылки в углу комнаты оказались пустыми.

– Ни капли, даже грога, – подтвердил хозяин. – Никогда бы не подумал. Грог был моим преданнейшим врагом при жизни.

– Да ладно вам! При жизни! – Блестящая сиделка, которую она внезапно открыла в себе, заставила ее осклабиться в профессионально ободряющей улыбке. – Это вы-то, когда в вас столько еще жизни! Не хотите ли, чтобы я вас умыла?

Она бы тоже этого хотела, не дрогнув даже, но когда она опустилась на колени – прямо на голые доски рядом с ним, стремясь получить его одобрение, старик закрыл глаза, поджал губы и ответил бессонным храпом. Так что самое большее, что она могла сделать, это попытаться успокоить его зловонную кожу, покрытую коростой и полузлокачественными родинками.

Старик лежал и улыбался, но она подозревала, что улыбка предназначена не настоящему.

– У вас хотя бы остались воспоминания, – посмела она надеяться.

Он открыл глаза.

– Я вспомнил те дни, когда мог наслаждаться, писая без труда. И стул был как часы. Ты вдруг понимаешь, что это две самые важные вещи.

Ну уж нет, она не должна позволить ему утянуть ее вниз, на свой уровень отрицания и убожества, она нуждалась в нем больше, чем в любом из тех, кто ускользал от ее.

– Беда в том, – продолжил он, – что понимаешь ты это слишком поздно, чтобы оценить преимущества.

Нет, она еще поборется.

– Но должно же у вас быть хоть что-то. Все – или почти все – в конце концов находят кого-нибудь или что-нибудь – другого человека, или кошку, или растение. Так ведь? Или какую-то великую идею. Чтобы верить в нее. – Она была в полном отчаянии.

– Могу честно признаться, я никогда ни во что не верил, ничего ни от кого не ждал. Никогда не любил, даже самого себя – чего не скажешь о большинстве людей. – Он засмеялся, показывая десна, молочно-лиловые десна. – Я всегда считал себя дерьмом. Я – ничто. Я верю в ничто. И вера в ничто не есть благородная вера. Никто не может уязвить ничто. Так что нет и повода бояться.

– Я боюсь, – призналась она.

Но она так же сильно расстроилась из-за старика, который оказался у нее на руках. Ей хотелось напомнить ему о чем-нибудь чудесном и удивительном. Она силилась вспомнить о чем-то таком из своего мизерного опыта. Мысли ее метались и путались, и все, что она смогла наскрести в памяти – куриное яйцо с двумя желтками, которое ей показали в раннем детстве: яйцо разбили в медную миску – близнецы-совершенства, золото на золоте. Но как это передать? Чертова неумеха.

Фелисити беспомощно лепетала слова – бесцветные пузыри слов под конец начали обретать сущность.

– Я могла бы остаться с вами и помочь вам, если позволите. И тогда, наверное, я смогла бы показать вам…

– Что?

Не любовь – это, как уже не раз доказано, слишком смелое слово.

– Ох, я не знаю. – Она заплакала. Она рыдала по-настоящему, слезы капали на струпья, на раковые родинки, на усохшие старческие соски, и этот старик – она чувствовала – ускользал от нее. – Этот свет, например. – Она почти физически вцепилась в него. – Смотрите! Видите, как он меняется?

И правда, до сих пор бесцветные или – в лучшем случае – пыльного цвета стены озарились: притоки гнили порозовели, голые материки были осыпаны золотом.

Но старик не открывал глаза, она не могла показать ему это.

– Свет не уничтожит крыс, – внезапно произнес он. – Разве только на время.

– Крыс?

– Ночью вылезают крысы. Сидят и пялятся на тебя из темноты. И прикончат со временем.

– Нет, если я останусь. – Она сжала его руку, словно обладала всем знанием мира. – Я хотя бы смогу отгонять крыс, и вам не придется ждать от меня больше, чем от кого бы то ни было.

– Да, – сказал он.

Он облегченно чуть выдвинул чайный ящичек, в который были вставлены его зубы.

– Нет крыс, – выдохнул он. – И писать легко.

Он и правда начал мочиться, и пока она смотрела, как ручеек мочи струится по иссохшим бедрам, все ее существо заливала жалость.

– Это уже что-то, правда? – Она была так благодарна за их совместное освобождение от мифов, рабами которых они оба были, что не сразу поняла, что его рука в ее руке умерла.