Читаем Какаду полностью

Когда Хамфри Баннистер начал спрашивать жену: «Как ты думаешь, наша Фелисити счастлива?» – та отвечала немедленно: «А почему бы и нет? У нее есть все, чего только может пожелать девочка!» Хамфри чуть усугубил: «Она почти не разговаривает». – «В ее возрасте все девочки такие. Им нравится секретничать между собой. Хотя у Фелисити не так уж много подружек. Это все потому, что у нас очень тесные семейные узы». Дорис прекрасно разъяснила ситуацию.

Но Фелисити и в самом деле стала неразговорчива. И у нее появились прыщи. Ее чудесное леденцовое личико превратилось, как сказал бы человек недобрый или слишком уж прямой, в неудавшийся пудинг.

Она стала надолго запираться в уборной.

– Что ты там делаешь, дорогуша? – спрашивала ее мамочка.

– Читаю.

– Но, душечка моя, это вредно для здоровья – я имею в виду, там так тесно, у тебя же есть прекрасная комната, где столько воздуха.

По обе стороны двери чувствовалась напряженность.

Когда Фелисити исполнилось шестнадцать, миссис Баннистер устроила танцевальную вечеринку – с завлекательной музыкой, ужином и японскими фонариками на лужайке. Отвергнув розовый и голубой, Фелисити, пожалуй, была бы очень хорошенькой в бледно-желтом платье и мамочкином жемчужном ожерелье, не будь она такой неловкой. Но молодежь, похоже, вся была неловкой, за исключением разве что пары-тройки юнцов, которые решили произвести впечатление громкими, вульгарными воплями, хотя – казалось бы! – проживали по очень почтенным адресам. Да и миссис Баннистер было в конце концов не до этого, так она была занята, разве что когда гости игнорировали музыку. Но нельзя было сказать, что они не радовались – все эти неуклюжие юбки из тафты и мокрые рубашки так и взрывались под большой магнолией в дальнем конце сада.

Время от времени появлялся Хамфри, и молодежь тут же смолкала. Он пытался оживить вечеринку, припомнив жаргонные словечки тех времен, когда он сам был школьником. Пара мальчишек начали хихикать, но как-то двусмысленно – в общем, ему не удалось восстановить атмосферу, нарушенную его приходом.

Вскоре после вечеринки папочка разродился первой лекцией из серии «Хранить чистоту и невинность для мужчины, который в конце концов всецело доверится девушке».

– Ты понимаешь меня, Фелисити?

Она лишь хмыкнула и насупилась. Ее как никогда остро тревожили прыщи: она прямо чувствовала, как нерожденные гроздья пробиваются на поверхность ее зудящей кожи, пока папочка сидел, скорчившись в своем кресле, полностью поглощенный величием собственной миссии.

– Потому что для хорошего мужчины, Фелисити, девушка значит, наверное, гораздо больше, чем для ее родителей.

Струйки пота сочились по ребрам Хамфри Баннистера. Если бы он только мог оставить это на усмотрение Дорис, как оставил все прочее, но он не имел права рисковать: как ни высоки ее моральные принципы, материнская рука слишком нежна, чтобы повернуть ключ в двери целомудрия.

Так что Хамфри потел, но тянул эту лямку, а Фелисити вся зудела, но тоже терпела.

Когда все было кончено, они выскочили из комнаты в противоположные двери, как будто оба были сделаны из резины. Фелисити бросилась прямиком в ванную и посмотрела в зеркало, немедленно обнаружив только что проклюнувшиеся прыщики. И принялась их выдавливать.

– О, дорогая, ты нанесешь своей коже непоправимый вред! – Мама возникла в зеркале, прямо у нее за спиной.

На следующее утро миссис Баннистер сходила в специальную экспедицию и купила доченьке лосьон и крем, которые та благоразумно согласилась использовать.

Фелисити (и все трое это осознали) в конце концов сбросила старую кожу. То, что было мукой, стало теперь легче легкого. И гордости Дорис Баннистер не было предела, когда Мадж Хоупкерк возвестила, что ее дочь, дочь Дорис Баннистер, – «ослепительная юная женщина». Фелисити и в самом деле выглядела очень здорово и приятно, у нее был восхитительно прозрачный – английский, как нравилось думать ее матери, цвет лица. И что самое важное, она научилась разговаривать на языке, который все понимали: миссис Баннистер с удовлетворением обнаружила, что ее дочь способна инстинктивно отличить «прекрасное» от «ужасного». Девушкой гордилась вся округа. Она обожала детей. И стариков. Мужчины в возрасте не приударяли за ней – для этого она была слишком утонченной – но головы их качались, как маятник метронома, во время ее предсказаний погоды, который всегда в точности совпадали с их собственными. Старики-соседи по-прежнему называли ее Чичи, дабы показать, что знают ее с колыбели.

Миссис Берстолл, из тех, кого миссис Баннистер назвала бы «простушкой», если бы могла позволить себе такое недемократическое высказывание, была также, пожалуй, их самой заинтересованной соседкой.

– Теперь мы должны найти правильного парня – мистера Райта, Чичи. И тогда можно пускаться в забег.

Это было тем более неловко, что Джон Гэлбрейт уже не просто появился на сцене, а перешел от робких ухаживаний к чему-то более основательному и заметному.

Миссис Баннистер говорила в трубку телефона, чуть дыша: