Тут важно понять, что человек я воспитанный и робкий. Обычно я слегка смущаюсь, когда вынуждена сообщить на кассе, что меня слегка обсчитали на пару тысяч. Нет, мне хватает смелости сказать об этом, но я говорю так сладко, так душевно, что мне без скандала и даже с видимым удовольствием возвращают недостачу. Но там, в раскаленном вагоне, пропахшем мочой, салом и капустой, со мной что-то случилось. Как раненая пума я моталась с проклятьями по коридору, ломилась в закрытые двери и пыталась отыскать проводника. Он был необходим, чтобы отключить печи. Естественно, его не было нигде. Я даже в самовар постучала – тишина. Я постояла, подумала, сорок раз выругалась и бросилась на окно. Всем своим тщедушным телом я повисла на ручке, но это было бесполезно. Заколоченное окно преспокойно ехало на юг. Со мной или без меня, ему было все равно. Судя по тому, как заливисто храпели за дверями, кроме меня, тут всем было неплохо. В этом вагоне можно было посадить бананы и до конца поездки собрать два урожая. Я рванула в тамбур. Там выл полярный ветер и мела арктическая метель. На стенах образовалась ледяная корка, в которой просматривалось бледное лицо снежного человека…

Когда через час неизвестно откуда возник довольный и счастливый проводник в козьем свитере поверх рубашки, мне тоже было уже почти все равно.

– Отопление выключи, сволочь, – спокойно произнесла я и ушла в купе.

Похолодало в вагоне только на подъезде к вокзалу. А до этого к нам в купе только ленивый не сунулся. Глубокой ночью на границе две страны прямо-таки дрались за честь прошмонать наш чемодан и найти-таки между лифчиками и носками сбонденный «Кохинор» или мешок огнестрельного оружия. Ничего подобного у нас не было, от этого службы злились и искали еще упорнее. Я оказалась не похожа на свою фотографию в паспорте, а мужчина – виноват в том, что за время пути у него выросла борода, и нас, не «снимая шинелей», все время пытали, сколько мы везем валюты, с какими целями пересекаем границу, верим ли в единую, святую, соборную и апостольскую церковь или поклоняемся сатане. Мы уже ничего не соображали, как вдруг по коридору пронесся слух, что в соседнем вагоне везут контрабанду точилок и ластиков, все плюнули на нас и испарились. По коридору медленно прошла сонная равнодушная овчарка. Я заснула.

Когда поезд, гремя вагонами, увез в сторону ободранные туалеты и наше полусгнившее купе, я увидела море. То самое, зеленое, зимнее, ленивое море. Над ним носились чайки и кричали вниз, на такую же ленивую и сонную рыбу. И небо было светлое и широкое. Я смотрела вверх и с надеждой думала, как славно пересеку его, возвращаясь домой. Я еще не знала, что в силу ряда причин домой мы поедем тем же поездом, в объятиях того же развеселого проводника, такими же разваренными макаронами, какими мы добрались сюда.

Но тогда передо мной плескалось море, и все остальное было совершенно неважно…

Париж

Каждый раз приезжая в этот город, я гарантированно теряю голову. По правде говоря, есть мнение, что я ее давно потеряла, но я на провокации не ведусь. Я исполняю танец счастья, когда получаю в руки заветные билеты и понимаю, что с этого момента можно начинать предвкушать и наслаждаться. Ну что делать, я люблю Париж и всегда радуюсь новой встрече. Это уже давно не волнение первооткрывателя, а ликование влюбленной души, стечением обстоятельств на некоторое время разлученной с объектом своей страсти.

Я прощала Парижу все. Снег, дождь, отчаянный заморозок, невесть откуда грянувший вдруг в октябре, прощала, когда оказывалась там почти без гроша в кармане, а однажды – и с разбитым сердцем. Я не обиделась, когда меня обчистили на Лионском вокзале, а Лувр оказался закрыт в тот единственный день, в который я могла осчастливить его своим присутствием. У меня с Парижем большая любовь, и я всегда верю, что ничего плохого там со мной по определению не может случиться…