Крота нарекли Геббельсом, и до наступления первых холодов все только и делали, что заливали ему в норы кипящую смолу и разведенную в кипятке мазь Вишневского. По советам знатоков мы сыпали под землю нелегальным способом добытые порох и карбид, мы ставили на газон магнитофон с записями тяжелого металла и надеялись, что от бешеной вибрации потревоженная слепая тварь уберется, наконец, с нашего участка. Как бы не так! Тварь точно знала, что самый свежий, самый жирный, самый червякастый чернозем – наш, и на соседские суглинки не рвалась. Зато общественность со всех сторон рвалась посмотреть на нашу битву. Соседи собирались с утра, как на праздник. Инициативная группа была готова сколотить помост, чтобы оттуда со всеми удобствами наблюдать, как компания слабоумных, врубив Элиса Купера, танцует на распаханной земле, периодически поливая ее какими-то отварами из кастрюль. Время от времени из-за забора доносились советы вроде того, что в норы надо бы насовать гнилой рыбы.

А мы, отчаявшиеся и измотанные, верили всему. Покупали и портили рыбу, совали ее под землю и опять включали старика Купера. Судя по тому, с какой скоростью множились земляные терриконы, Геббельс получал и полноценное питание, и культурную программу, хорошо жил и никуда удирать не собирался. Вскоре на рыбу сбежались местные коты, и, пока Купер навзрыд орал о вечной жизни, они вместе с кротом с удовольствием жрали фосфор.

Если бы лето не закончилось само собой и изувеченный газон не прикрыл бы первый снег, боюсь, мы бы сошли с ума. Но наступила осень, фашист заснул, и землю затопила родная жидкая грязь.

Еще много чего составило со временем наше дачное «счастье». Протекла крыша, и в почтовый ящик, спалив квитанции за свет, попала молния, под верандой поселилась стая ос, на кусте черной смородины выросли ягоды размером с яблоки, породив разговоры о ГМО и лучевой болезни, а весной расцвело вишневое дерево, и по всему саду растекся волшебный аромат. На березе вороны свили гнездо, вывели воронят и истошно орали на пролетающие стороной самолеты. Надо ли говорить, что к ним немедленно присоединялось всё живое, и карканье, смешавшись с гавканьем и истошным лаем, заглушало вой турбин. Электрик Леха женился, остепенился и отошел от дел. Теперь нашим светом занимается его сменщик. Пока этот мальчик неопределенной южной внешности с уверенностью может сказать, есть свет в поселке или нет. А в Новый год к соседям привезли такую елку, что, пока ее ставили, кран чуть не перевернулся на наш забор, зато потом все жители деревни чувствовали, что и у них появилась свое, одно на всех, дерево, пусть и за чужим высоким кирпичным забором. Геббельс ушел в леса, а на нашем участке из селедки на мази Вишневского выросло золотое дерево… шучу!

Зато в очередной раз жизнь преподала мне урок – человек в состоянии привыкнуть ко всему, даже если это собачий лай, не утихающий ни днем, ни ночью. И очень важно вовремя понять, что все это – совсем не самое страшное в нашей жизни! Даже наоборот.

Собака Мурка

Судя по всему, ей было не больше трех месяцев. Маленькая белая зверушка шустро проскочила в ворота и, опережая собственную тень, понеслась к крыльцу. Вскарабкалась по ступеням на самый верх и, радостно топоча лапами, поскуливая и потявкивая, села встречать своих новых хозяев. Новые хозяева озадаченно уставились на собачку. С первого взгляда было понятно, что это девочка. Какой слепой случай привел эту крошку к нашему забору именно в тот момент, когда машина въезжала в открытые ворота, можно было только догадываться. Но дело было сделано. Собачка выметала крыльцо крошечным хвостом и улыбалась до ушей. В пять минут были организованы еда, питье и временная стоянка, псина наелась, раздулась, икнула и завалилась спать в коробку от пылесоса. Мы с любимым переглянулись. В тот вечер наша жизнь изменилась.

В полной мере мы ощутили эти изменения уже спустя пару часов. Выспавшись и немного отдышавшись, собачка выбралась из коробки, осмотрелась, не увидела знакомой подворотни, помойки, котельной или где она там тусовалась раньше, сложила губы в трубочку и завыла на всю округу. Не долго думая, ото сна воспряла местная псарня, и спустя тридцать секунд, когда мы с любимым в трусах и пижамах вылетели на крыльцо, в густом ночном воздухе пищали, скулили, выли, лаяли, брехали и гавкали все породистые и безродные псы округи. И только наша маленькая козявка визжала от счастья и все норовила выполнить сальто-мортале назад через голову. Мы минут десять чесали ее везде, где только можно, пока она не затихла. Позже смолкли и псы, которых, судя по звукам из-за заборов, тоже чесали – сучковатыми дубинами по бокам, и мы на цыпочках, боясь спугнуть собачий сон, направились в дом. Как бы не так! Стоило со звуком поцелуя щелкнуть дверному замку, как на крыльце завыли с новой силой. Снаружи почин немедленно подхватили, и над крышами протянулась вторая волна безобразия. Мы с любимым переглянулись, скрипнули зубами и потащили визжащую скотинку вместе с коробкой к кровати.