И вот я наконец в доме. Сходят с ума от бешенства две таксы. Одна из них от напряжения и нервного расстройства даже помочилась прямо на пол. Возле обеденного стола открытая клетка. Я снова позвал доктора Тобел, однако голос утонул в коврах, книгах и собачьем лае. В прежние годы я несколько раз бывал в этом доме и сейчас вспомнил расположение комнат: направо кухня, налево лестница и большая гостиная, спальни и кабинеты наверху.

Из кухни не раздавалось ни звука, но я все-таки прошел туда, надеясь не увидеть Хэрриет распростертой на полу. Кухня выглядела совершенно безмятежно. Взяв бумажное полотенце, я зажал им рану на руке, пытаясь остановить кровь. Прошел в гостиную, потом направился к лестнице.

– Доктор Тобел! Это Нат Маккормик! – снова позвал я. – С вами все в порядке?

Поднялся по лестнице и свернул в застеленный ковровой дорожкой коридор. В слегка приоткрытую дверь просачивался свет. Уже не церемонясь, я толкнул дверь и вошел в комнату.

– Доктор Тобел?

Кровать стояла в противоположном конце комнаты, и покрывало на ней было немного сбито – на нем явно лежали. В изголовье горела лампа, но ни книги, ни каких-либо бумаг я не увидел. Рядом с кроватью стоял массивный комод, на нем масса фотографий в разнообразных серебряных рамках. Справа оказалась открытой еще одна дверь, и за ней тоже горел свет, только дневной. Ванная комната.

– Доктор Тобел?

Трость валялась на полу – половина в спальне на ковре, половина – на кафельном полу ванной. Еще пара шагов, и я очутился возле ванны; вдоль нее распростерлось тело моей наставницы: одна трость рядом, другая возле двери, руки и ноги беспорядочно разбросаны. На полу валялась открытая, янтарного цвета бутылочка, из которой высыпались крошечные белые таблетки – они были и на полу, и в раковине, и на самом теле.

Доктор Тобел лежала с полузакрытыми глазами и искаженным гримасой ртом. Я быстро присел рядом и прижал пальцы к шее: пульса не было. Из ящика возле раковины достал зеркальце и поднес его к губам и носу Хэрриет. Оно осталось совершенно чистым. Дыхания тоже не было.

– О нет! – воскликнул я и, с трудом переставляя ноги, вышел из ванной.

51

Я заметил, что нередко вся полнота впечатлений от другого человека концентрируется в каком-то одном воспоминании, и это воспоминание становится конспектом отношений. Воспоминанием этим может оказаться последняя встреча или машущая вслед, удаляющаяся и бледнеющая фигура в зеркале заднего вида. Вспоминая собственного отца, например, я прежде всего вижу красное лицо пьяницы, искаженное яростью и слегка отмеченное страхом: он только что ударил сына ремнем прямо по лицу. И именно из этого воспоминания уже вытекает все остальное: и хорошее, и плохое.

Тем более странно, что самые смелые мои воспоминания о Хэрриет Тобел на самом деле мне не принадлежат. Да и она лично в них не фигурирует. Они пришли из устной традиции медицинского факультета, той самой, которая увековечивает дух учебного заведения, его самые интересные особенности, самых знаменитых, равно как и печально известных выпускников. То есть, если выражаться прямо, свои первые впечатления о докторе Тобел я получил по слухам.

С самых первых недель студенческой жизни мы все узнали, что доктор Тобел – это та самая увечная профессорша, которая с трудом добирается от лаборатории до деканата, а оттуда до аудитории. Если не учитывать тот факт, что она все-таки была способна проделать свой путь из пункта А в пункт Б без посторонней помощи, я так никогда и не мог понять, почему она выбрала в качестве средства передвижения именно две палки, а, скажем, не инвалидное кресло. И хотя она стала моим преподавателем и виделись мы достаточно часто, я так ни разу и не осмелился это выяснить.

Но это еще не воспоминание, пусть даже и чужое. Воспоминание передано мне отчаянным четверокурсником-медиком в первые же дни учебы и заключается в следующем: Хэрриет Тобел ковыляет со своими палками на поле для гольфа к метке для мяча, а кто-нибудь подает ей клюшку. Стремительным движением она поднимает клюшку, бросает палки, бьет по мячу и падает на землю. Легенда гласила, что такое могло повторяться и девять, и восемнадцать раз: движение, удар, падение. История эта вмещала в себя и жизнь, и характер. Подобно рассказу о Джордже Вашингтоне и вишневом дереве или о Теодоре Рузвельте и наступлении на гору Сан-Хуан.

Вот так я и сидел на ковре в спальне старой леди, глядя сквозь открытую дверь ванной комнаты. Кровь из пореза на руке продолжала сочиться, постепенно пропитывая полотенце. Единственный человек на свете, которого я любил беззаветно, умер.

Первый шок постепенно прошел. Я поднялся, высморкался и вытер глаза. И хотя голова все еще отказывалась работать в нормальном режиме, я все-таки попытался мыслить объективно. Что ни говори, а я все-таки врач. Или эпидемиолог, или медицинский детектив, или еще черт знает что.