Читаем Изолятор полностью

Сцена начинала действовать мне на нервы, а многочисленные извинения откровенно надоели. Похоже, и Элен уже устала. Ее крик, сначала негромкий, постепенно перешел в настоящий вой. Впервые в жизни мне довелось услышать столь острое выражение боли и ярости одновременно. Человек не способен издавать подобные звуки.

Сбив стул, Элен в беспомощном гневе бросилась на жениха, словно два крошечных камешка сжав кулачки. Фальк в ужасе отшатнулся, Кэррингтон попытался увернуться. Уверен, единственное, что ей требовалось в данную минуту, – это задушить его собственными руками, разорвать на мелкие куски.

Элен не успела.

Раздался глухой щелчок, и голова ее откинулась назад. Пулей Элен Чен отбросило в сторону, она стукнулась о край стола, потом налетела на стулья и в конце концов приземлилась у моих ног.

Затылок отсутствовал – вместо него образовалась страшная кровавая каша из мозгов, волос, кожи, осколков черепа. Губы, которые я так страстно целовал тысячу раз, беспорядочно, рефлекторно двигались. Пуля попала в лицо, под глазом. Входная рана оказалась маленькой, очень аккуратной. По щеке тонкой струйкой текла кровь.

Учитель стоял, крепко сжимая в руке пистолет с глушителем и заливаясь слезами. И хотя я прекрасно понимал обманчивость впечатления, казалось, будто он оплакивает лежащую у моих ног убитую женщину.

– О Господи!.. – запричитал Кэррингтон. – О Боже, Боже, Боже!

Слова слетали с его губ словно в приступе рвоты. И это действительно случилось – его вырвало прямо на полку с медицинским журналами. А в промежутках между конвульсиями он продолжал причитать.

Фальк, казалось, растерялся и не знал, что делать. Он смотрел не на тело, а на собственную рубашку, зачем-то ее отряхивая, потом на забрызганную кровью и мозгом стену, потом снова на рубашку. Его одежда не запачкалась, но, по-моему, негодяй уже никогда не смог бы отмыться от того, что сделал. Он так и стоял, пытаясь отряхнуть с рубашки невидимую грязь.

Некоторое время в комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь звуками рвотных позывов Кэррингтона и его жалким бормотанием.

Фальк взглянул на Учителя и произнес:

– Пора завершать, так ведь?

Мне кажется, никому не дано знать, как суждено вести себя перед лицом неминуемой смерти. Кто-то замкнется, кто-то придет в ужас, кто-то рассердится. Я ощутил сразу и второе, и третье. От страха мочевой пузырь сразу сдался, но я не допустил позорной слабости в присутствии врагов. Меня полностью захватила ярость.

Обернувшись к Учителю, я обнаружил дуло пистолета всего лишь в четырех футах от собственной груди. И на сей раз не было ни бутылки с азотной кислотой, ни двери машины, которой можно оттолкнуть противника, помешав ему прицелиться. Финал. Слезы струились по лицу Учителя так обильно и натурально, что действительно можно было решить, что он оплакивает жертвы – и меня, и Элен. Но конечно, я заблуждался. Просто очень хотелось, чтобы это было именно так. Хотелось, чтобы кто-то нас пожалел, кто-то раскаялся в содеянном. Реакция Яна была не жалостью к нам, а жалостью к самому себе. Ведь это он оказался убийцей – в той же мере, как если бы сам нажал на курок и сам на мелкие кусочки разбил затылок собственной невесты.

И все же, может быть, хоть одна слезинка из пролитого Учителем потока оказалась искренней…

В моей голове роились тысячи фраз, и выбрать единственно верную оказалось непросто. Ведь это мои последние слова на земле. Так я ничего и не сказал. Ограничился универсальным жестом – поднял правую руку и выставил средний палец. К чему слова?

За этим неминуемо должна была последовать вспышка, а затем вечность или ничто – не знаю. Говорят, звука обычно не воспринимаешь, хотя откуда это известно, понять трудно. Но я услышал выстрел – даже, если быть точным, сразу два выстрела.

Не изменив выражения лица, Учитель передвинул пистолет чуть влево и выстрелил. Раздалось какое-то ворчание; насколько можно было понять, его издал Кэррингтон. Потом пистолет передвинулся еще на несколько градусов. Зашуршали бумаги, раздался звук падающего тела. Кэррингтон осел на пол.

– Что… – проговорил позади меня Фальк.

Снова выстрел.

Вряд ли такое возможно, но готов поклясться, что, стреляя, Учитель так и не отвел слезящегося взгляда от моего лица.

Наступила странная тишина. В комнате явно ощущался запах пороха.

Я медленно оглянулся. Отто Фалька отбросило на стул. Он сидел, раскинув руки, словно в позе распятия. Прямо посреди лба краснела дыра, а по белой доске за его спиной тоже текли алые струйки. Ян Кэррингтон лежал на полу. Рану его я не видел, однако нельзя было не заметить на журнальных полках свидетельств смерти, перемешанных с рвотной массой и четким шрифтом обложек.

Я снова повернулся к Учителю. Пистолет так и остался в его руке, но мне почему-то показалось, что он больше не выстрелит. Так и случилось. Оружие отправилось на место – в кобуру под левым плечом.

Снайпер внимательно оглядел царящий в комнате кошмар, и мне показалось, что и без того искаженное, мокрое лицо его омрачилось отвращением. Повернувшись ко мне, странный человек произнес: