Читаем Излом полностью

«Плохо, когда у женщины красивые ноги… – я пессимистически обкусывал огурец, – норовит каждому их показать, а если что скажешь, прослывёшь отсталым субъектом времен русско–турецкой кампании…»

Наконец бутылка опустела и Пашка стал собираться.

Татьяна заставила меня проводить его – а то заблудится человек.

— У тебя жена – во! – поднимал вверх большой палец. – Душевная! Была бы у меня такая, ни в жизнь бы не изменил, – загрустил Заев.

— Есть актуальная русская пословица, – успокоил его. – Чужая жена – лебёдушка белая; своя полынь горькая!..

Проводив гостя, весь вечер читал книгу. Ночью повернулся к Татьяне спиной – пусть почувствует своё поведение.

«Как круто меняется жизнь… То ревновала жена и не спускала с меня глаз, теперь – наоборот. Наверное, специально такую тактику выбрала… Если придётся жениться ещё раз, возьму узбечку, – не мог я уснуть, – или с Кавказа женщину, но не дай бог, русскую или хохлушку… Этим всё равно – кто! Лишь бы мужик!.. И чем чернее, тем лучше! "

Самое интересное, что всё последнее время не вспоминал о Мальвине. Оказывается, секс–бомбы очень быстро забываются… Думаешь о них, пока видишь. Поэтому, столкнувшись с ней утром, поздоровался холодно, скорее даже безразлично. Не знаю, почувствовала она это или нет.

— Ну как ты? – спросила, склонив в мою сторону голову. Шея ее была замотана красным махеровым шарфом.

— Все о'кей! А у тебя?

— Отлично! – она натянуто улыбнулась.

И мы разошлись. Я пошёл на третий этаж, Марина – на четвёртый.

Инвентаризация закончилась, курилка была забита под самое горло.

На следующий день почти весь цех взял отгулы. В столовой обедало всего несколько человек.

Леший без меня совсем дошёл до ручки, в чём душа держалась, не знаю. Глядя на худую, обросшую волосами фигуру с голодными глазами, можно было съесть любой обед. К тому же с того места, где была его нога, отвалился кусок покрытия с краской – издалека здорово напоминало лишай.

Я жалостливо подмигнул бедняге и сел к нему спиной.

Обеды стали хуже, чем в колхозе, очень смахивали на отраву – есть невозможно, да и нечего. Суп – вода, ни жиринки ни соринки. Второе – каша перловая, «калибр шестнадцать» – три кусочка сала.

В меню это блюдо носило гордое название – «гуляш». Есть его побоялся, чтобы и на самом деле не прогуляться. Но все-таки выпил абсолютно несладкую жидкость ржавого цвета и такого же вкуса – так называемый чай.

«Сахар-то дефицит, они его лучше домой возьмут, чем в котёл бросят, – матерился по дороге в цех, – то же самое и с мясом происходит, каждый понемножку возьмёт – и весь завод голодный, а переходящие знамена областного общепита и грамоты треста ресторанов и кафе им, конечно, подавай. Возьмут – не подавятся!»

Через пару дней вышла из отгулов председатель цехкома и по совместительству контролёр Валентина Григорьевна.

— Серёжа появился! – улыбнулась она. – А где народ? – спросила, будто не знала. – Как там наше колхозное крестьянство? – достав зеркальце, стала красить губы, не слушая ответ. – На очередь мы тебя поставили! – сообщила приятное известие. – Как прическа под шапкой мнётся, – причесала волосы. – Да–а-а! Письмо из райисполкома пришло на имя директора, мне секретарша звонила… О тебе! – прекратив бурную деятельность, внимательно посмотрела в мою сторону. – Насчет квартиры, наверное, сходи, – ушла пить чай.

— Там, тара–рам, там–там! – спел я и тоже направился в гардероб одеваться.

Кабинет директора находился на втором этаже соседнего с нами корпуса. В огромной приёмной, кроме сухощавой, благоухающей духами секретарши, никого не было. Перестав зевать, уставилась на меня.

— Здравствуйте, я из двенадцатого цеха. Двинянин Сергей Викторович. Здесь письмо, говорят, пришло, – выпалил на едином дыхании.

— Да–да, – закивала головой. – Сейчас узнаю, – бережно понесла надушенное тело в кабинет.

Появившись через секунду, благосклонно разрешила:

— Проходите!

Директор сидел за столом в конце кабинета и, не обращая на меня внимания, давил клавишу селектора внутренней связи.

«Верно по ящику показывают, что у них других забот нет, как селектор терзать…»

— Куда он делся? – хмурился генеральный.

По широкой дорожке прошёл от двойных дверей к столу и остановился. Словно телохранители вдоль стен стояли два ряда стульев. Из-под стола торчали новые подошвы директорских ботинок. Над его головой висели портреты Горбачёва и Ленина.

Под портретом Горбачёва лоснилась гладкая стена, под Ильичем прилепился лозунг: «Машина советской администрации должна работать аккуратно, чётко, быстро. От её расхля–банности не только страдают интересы частных лиц, но и всё дело управления принимает характер мнимый, призрачный!»

Директор, по–прежнему не обращая на меня внимания, мучил селектор. Я терпеливо ждал – увидит или нет. Не дождавшись разрешения, сел на стул у стены.

Генеральный отнял натруженные пальцы от клавиши и медленно повернул в мою сторону строгое лицо.

— Садитесь! – порекомендовал мне.

— Спасибо.

— Фамилия?

— Двинянин.

— Это по письму, что ли?

— Да!!!