– Как красиво! – воскликнула Софья. Она очень любила стихи, и маленькая девичья библиотека поэзии в приюте Яравны была прочитана ею от корки до корки. – А кто это написал?

Она не видела лица Шани, но Софье вдруг показалось, что он мягко улыбнулся.

– Я.

– Не может быть! – рассмеялась Софья. – Неужели? Вы не похожи на поэта!

– А на кого я похож? – весело спросил Шани. – На злобного маниака, у которого единственная радость – это пытать и мучить женщин?

Это предположение рассмешило Софью до слез.

– Конечно, нет, – промолвила она, отсмеявшись. – Вы хороший. Но не поэт.

– И где же тогда автор этих стихов?

– Не знаю, – призналась Софья. – Должно быть, сидит где-нибудь в вашей канцелярии и пишет новые строчки. Или путешествует по южным землям. Или охотится на полярных медоедов.

Некоторое время они лежали на своих одеялах молча. Из домика ведьмы тянуло тонким лекарственным запахом: Худрун трудилась в поте лица. «Ух-хуу! Ух-хуу!» – прокричала какая-то птица, и Софья услышала мягкое хлопанье тяжелых крыльев. В окошко видны были звезды, щедрыми гроздьями рассыпанные по небу, а во дворе будто бы кто-то ходил.

– Вы спите? – тихонько спросила Софья. Казалось, прошла вечность, прежде чем Шани негромко ответил:

– Нет.

Жар во всем теле становился невыносимым, но Софья не хотела, чтобы он прекращался. Ей было одновременно и больно, и хорошо – она и не знала, что так бывает. Медленно проведя ладонью по шершавому одеялу, Софья ощутила, как кончается ткань, а потом пальцы тонут в сухом щекочущем сене. Будто бы по своей воле рука двинулась дальше, осторожно раздвигая шуршащие стебельки, пока не наткнулась на пальцы Шани и не сжала их.

– Это сон, – сказала Софья глухо. – Мы просто спим.

В окошко заглянула золотистая полная луна – самым краешком. Увидела, что происходит в сарайчике, и смущенно прикрылась тучкой.

Глава 13

Нет повести печальнее на свете

Лушу нравилось быть правителем.

Он слишком засиделся в принцах, все-таки тридцать восемь лет, это не шутки, и теперь с удовольствием подписывал указы и распоряжения своим именем, принимал верительные грамоты послов и командовал армейскими парадами. К сожалению, на любимые забавы, вроде охоты, времени почти не оставалось: он лишь теперь понял, насколько занят был его отец государственными делами. Практически все требовало его вмешательства, тщательного и вдумчивого рассмотрения, и Луш частенько возвращался в свои покои уже за полночь, когда ее величество давно спала сном младенца. Змеедушец побери, да ему теперь и напиться как следует было некогда!

Впрочем, если говорить откровенно, то оно того стоило. Глядя на свое отражение в зеркале, Луш видел не привычного себя – крепко сбитого неуклюжего мужика, которого разве что темной ночью и с закрытыми глазами можно было назвать красивым или привлекательным, а гордого венценосца: не тучного, а вальяжного, не разожравшегося, а солидного, не безобразного, а благообразного. На прежнего вечного принца-неудачника смотрел истинный государь. Скромное обаяние верховной власти его не подводило.

Во время коронации Луш здорово трусил. Он так и ждал, что, когда патриарх возьмет в руки государев венец и спросит: «Есть ли кто-то, кто хочет взять его? Выйди и возьми или молчи вечно», – двери кафедрального собора распахнутся, и войдет проклятый Торн, небрежно помахивая новым указом о престолонаследии. Он заберет венец, а Лушу даст такого пинка, что несостоявшийся владыка улетит из собора прямо в ссылку. Но ничего подобного не произошло. Никто не откликнулся на слова патриарха, и тот опустил корону на голову Луша, а хор восторженно грянул в сотню глоток славу новому государю и повелителю. Потом выяснилось, что он напрасно беспокоился: Лушу донесли, что декан инквизиции провел веселый вечер в приюте Яравны, а потом уволок оттуда какую-то девку и продолжил развлекаться дома. Вот тебе и святоша!