Читаем Изгнанник полностью

В коридоре его встретил архивариус Картуш – маленький и жалкий, с перевязанной головой и свежим синяком под глазом. Когда-то дорогой, а теперь уже изрядно заношенный плащ был накинут поверх незатейливого домашнего одеяния. Архивариус кинулся к инквизитору и упал на колени, загораживая проход.

– Моя Дина, – причитал Картуш, – моя девочка!.. Ваша неусыпность, всеми святыми клянусь, она не ведьма. Она ни в чем не виновата!.. Пожалуйста, помогите нам…

Из рукава его плаща словно случайно вывалился тряпичный сверток. Светлая ткань развернулась, и Шани увидел «Семь юдолей скорби» – бесценное издание еще языческих времен и в отличном состоянии – даже позолота на корешке не стерлась, а некоторые листы, судя по всему, так и не разрезали.

Настолько дорого жизнь ведьмы ни разу не выкупали. Шани подхватил архивариуса под мышки и осторожно поставил на ноги.

– Картуш, успокойтесь, пожалуйста, – произнес он как можно более спокойно и мягко. – Что у вас с головой?

Архивариус слепо дотронулся до перевязки, словно никак не мог взять в толк, что Шани имеет в виду, но потом вроде бы опомнился, и его заполошеный взгляд относительно прояснился.

– А, это… Это меня Гнат приложил, когда я дочку закрывал. Ваша неусыпность, она ни в чем не виновата. Я жизнью клянусь, душой своей клянусь, – архивариус дрожал от волнения и то сплетал пальцы в молитвенном жесте, то опускал руки. Он, похоже, даже не понимал, где находится и что говорит. – Дина у нас одна, мы бы знали, если что-то такое, если какое-то ведьмовство… Я бы не знал, так мать бы точно…

Шани нагнулся и поднял книгу. Завидное приобретение, он давно выискивал именно это издание. Взятки инквизиторам – давняя и освященная веками традиция, тот же Валер, к примеру, регулярно находит в коридорах то кошельки с деньгами, то свертки с важными предметами обихода, только Шани принципиально не брал взяток. Он протянул книгу архивариусу и произнес:

– Вы уронили.

Архивариус взял книгу и расплакался. Шани искренне ему сочувствовал, вот только ведьма была рыжей…

А что с того, мрачно произнес внутренний голос. Ты отправишь ее на костер просто потому, что цвет волос этой несчастной девчонки совпадает с цветом волос твоей мачехи? Перестань, это же смешно!

– Посмотрим, – глухо сказал Шани и провел ладонью по лицу. – Посмотрим, может, что-то и получится.

* * *

Несмотря на позднее время, академиты были в полном инквизиторском облачении, бодры и готовы преследовать ересь отсюда и до края света. Шани смотрел на них с гордостью: и ведь не подумаешь, что всего-то четверть часа назад храпели в своих кроватях на сто мелодий, цепные псы Заступника. Все они смотрели на Шани с восторженным азартом погони в глазах, горя желанием атаковать, догонять и безжалостно рвать на части – чтоб белая пена бешенства срывалась с губ, чтоб клочья шкуры и мяса летели во все стороны, чтоб еретик больше никогда не поднялся.

Действительно псы, подумал Шани и произнес:

– Что главное для инквизиции?

– Искоренение греха! – дружно откликнулись академиты.

– Верно. Отношение к еретику?

– Любим грешника, ненавидим грех, ищем истину!

– Прекрасно, – кивнул Шани. – Итак, дети мои, хотели настоящее дело и настоящую ведьму – так получайте. Женщина, семьдесят восемь лет, скончалась вчера. Причина: изношенность сердечного клапана, протоколы осмотра и вскрытия перед вами. Подозреваемая, – он специально назвал ведьму подозреваемой, а не виновной, – Дина Картуш, восемнадцать лет, за день до смерти поссорилась с жертвой. Вперед. Анализируйте документы, читайте протокол вскрытия, я жду ваших выводов.

За окном исходила метелью глухая весенняя ночь. Фонари были погашены, и казалось, что за окнами бушует великое ничто, мировой океан пустоты, из которого божественная воля еще не извлекла твердь земную и небесную. Шани стоял у окна и смотрел то на заснеженную улицу, то на академитов, которые шустро перелистывали выданные им документы и спорили вполголоса о том, как именно наводится сердечная порча.

Дина Картуш сейчас валялась на лавке в подвале инквизиционной тюрьмы. Отвратительное место, способное сломать даже самого сильного человека: холод, сырость, грязь, крысы, которые чувствуют себя там полноправными хозяевами. Если дочь архивариуса переживет эту ночь и не умрет от стыда, горя и омерзения (а такие случаи в практике Шани тоже бывали), то выйдет оттуда совершенно другим человеком. Шани поймал себя на неожиданной мысли о том, что хочет ее освободить. Он с трудом подавил позыв спуститься вниз и открыть дверь камеры, чтобы взять рыжую девчонку за руку и вывести в эту метельную ночь – пусть идет своей дорогой и не попадается больше ему на глаза. Ему бы никто не помешал. А родственники покойной лекарицы… Попробовали бы они только рот раскрыть: вот их бы Шани с удовольствием отправил в тюрьму. Всем гуртом в одну камеру, посидели бы, как пауки в банке, да погрызли друг друга.

– Ваша неусыпность, – окликнула его Хельга. – А обыск в доме делали?