Читаем Изгнание полностью

Почему я так легко отказалась от этого десять лет назад?! Почему? Ответ пришел простой и логичный. Потому что Лана никогда и ни о чём меня не просила. Вот вообще никогда. И увидев её реакцию на этот диск, я испугалась за неё. Впервые, и, пожалуй, это был единственный раз, когда я за неё испугалась. Сильная, гордая, независимая Латана никогда не выглядела настолько уязвленной и беззащитной, как когда она слушала, как поет Пол. Оказывается, сын, когда-то оставленный ей — где-то в загадочном Делосе или на Парнасе, или где-то ещё. Сын, о котором она никогда не забывала. Вспоминая сейчас её лицо в тот момент, я поняла, что мама всегда жила с чувством вины за то, что бросила его в изгнании. Выбрала дочь. Фавн возьми, да что ж такое. До сих пор не могу поверить, что всё это — правда!

Я, конечно, не видела себя со стороны, да я даже не ощутила, как цепкие руки нимфы вернули меня назад — так я подалась всем телом к сцене, вслушиваясь в звучание голоса самого отвратительного, мерзкого и невыносимого типа, которого когда-либо встречала в своей жизни. Я с жадностью огромного калифорнийского кита, выплывающего на промысел, глотала каждый звук, каждую ноту, каждое слово… Я так отчаянно старалась не пропустить смысл песни, что ровным счетом ничего не понимала…

Кажется, в песне он обращался к своей возлюбленной, которая бросила его, умерев. Не захотела вечной жизни, которую он мог ей дать. Вечной жизни и вечной любви…

Я задохнулась, представив, каково это? Симбиоз вечности и любви?

— Артемис, не пугай меня, — раздался рядом, совсем рядом, как будто в голове, голос нимфы. — На тебя не действует вампирский гипноз. Или это в сочетании с голосом Аполлона?

Усилием воли я смогла перевести взгляд от сцены и как будто впервые увидела толпу. Совершенно синхронные движения, одинаково-блаженное выражение лиц. Чувственный призыв женской половины и гипнотический кайф, источаемый мужской.

— Они… — я сглотнула. — Они все под гипнозом?

— А ты не видишь сама? — Ида недовольно нахмурилась. — Лучше воспользуйся состоянием нашего хозяина. Я не знаю, или запиши его номер, или напросись в гости! Прямо сейчас!

— Ты с ума сошла! — то, что вниманием Игоря Арсентьева, как и вниманием всего зала, завладело происходящее на сцене, давало возможность не таясь, вернуться к нашим планам. — Да у него только что слюна не капает.

— И хорошо. Поедем к нему, посмотрим на его Свиток! Всего делов!

— Всего делов?!

— Артемис, не дрейфь. Мы же вдвоём. И я нимфа. Будет совсем уж бузить — вырубим. Он завтра ничего и не вспомнит.

— Что-то мне всё это несанкционированное проникновение на частную территорию напоминает. Между прочим, с преступными намерениями… А это отягчающие…

— Ты слишком юридически подкована для филолога. Мы же не собираемся ничего брать!

— А если его Свиток — подлинный?!

— Тогда собираемся. Всё, сейчас песня закончится. Артемис, действуй! — и Ида отстранилась, с милой улыбкой вернувшись к Андрею, который, как и все в зале, пожирал глазами сцену.

Мило. Значит, на сцене вампиры, магнетически действующие на людей и один изгнанный бог. Мой брат, который. Очень, очень мило. Крайней степени мило, я бы сказала…

— Нравится? — Игорь взял меня за подбородок и развернул к себе моё лицо.

Я кивнула, стараясь не скривиться. Терпеть не могу пьяных.

И увидела в этом преждевременно постаревшем лице что-то иное, кроме как «написанные на нём пороки», согласно своим же словам. Где-то в глубине мутных от пьянства глаз, где-то очень глубоко плескалась одна, но очень важная мысль. Плескалась, тщетно пытаясь выплыть на поверхность. И такой безнадежностью, безысходностью веяло от этого взгляда, что у меня внутри похолодело, не смотря на вновь зазвучавшие струны гитар, барабанный проигрыш и довольный рёв толпы. Игорь словно сам понимал свою обречённость, но просто не хотел думать об этом.

Он же брат Саона! Мелькнуло у меня в голове. А значит, сын нимфы. То есть не совсем человек. Человек, генетический предрасположенный к попаданию в зависимость… Интересно, как это? Жить и быть не в состоянии контролировать свои желания?