— Лейтенант! — окликнул Аввакум помощника.

Не успел лейтенант Петров переступить порог, как Аввакум торопливо сказал:

— Этот листок — настоящая драгоценность. Доставьте его лично в фотохимический отдел лаборатории и проследите, чтобы фотокопия листка была сделана немедленно. Я полагаю, что за час, самое позднее за час десять минут, все будет готово и я буду иметь удовольствие снова видеть вас здесь!

— Разумеется! — улыбнулся лейтенант и щелкнул каблуками, хотя был в штатском.

Лейтенант был более чем счастлив: ведь работать под началом Аввакума — это настоящий университет для начинающего контрразведчика. Да и в послужной список если заглянут, скажут: смотри, с кем он работал! Начальство учитывает такие вещи…

Аввакум опустился в кресло и закрыл глаза.

13

И чудится ему, что он ныряет в глубокий омут Янтры, ниже излучины, у виноградника дедушки Седефчо. Он, бывало, уходил туда с ребятами после школы, вроде бы ловить рыбу, а на самом деле они играли там или, прячась в ракитнике, подсматривали, как невестки деда Седефчо, отбелив на солнце белье, купались в речке. Омут под старым виноградником был глубокий, редко кому удавалось достать его дно, да и смельчаков, отваживавшихся на это, было негусто — говорили, что там в тине лежит, шевеля усами, громадный свирепый сом и подстерегает добычу. Сом этот чуть ли не ровесник дедушки Седефчо. И Аввакуму чудится сейчас, будто он ныряет в этот омут. Вокруг все зеленое и холодное, а над головой, на поверхности, сверкают и булькают серебряные пузырьки. Он не знает, как быть — то ли подняться вверх и поймать несколько таких пузырьков, то ли опуститься еще глубже, до самого дна, где шевелит усами страшный сом. Он раздумывает, а тем временем страшилище сом медленно поднимается со дна, и на спине у него сидит профессор с бессильно повисшими руками и сердито таращит глаза. «Вот это да!» — думает Аввакум, и ему хочется спросить: «А где же твои ремни, ведь без них ты упадешь?» Но он не смеет раскрыть рот, зная, что вмиг захлебнется и пойдет ко дну. Было бы хорошо скользнуть вверх, податься туда, где лопаются пузырьки, но жуткие глаза профессора словно опутали его веревками — он не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой. «Если не перерезать эти проклятые веревки, — думает Аввакум, — я пропал». А там наверху, над головой, волнами проносится звонкий смех. «Ах, — догадывается Аввакум, — это же Райночка, самая младшая сноха деда Седефчо, наверное, купается на мелком месте и заливается смехом. На нее брызгают водой, а она знай хохочет, защищаясь руками от брызг. У нее шрам на правой ноге выше колена — в прошлом году, когда она купалась здесь, ее укусила злая собака Безбородого Кыньо. Этот Кыньо всегда держит злых собак». Веселый смех Райночки как бы протягивает невидимые руки, они, играя, тащат его вверх, туда, где сверкают серебряные пузырьки. «А как же профессор? — с ужасом спрашивает Аввакум. — Неужто он так и останется там, внизу, на спине длинноусого сома?» Ему вроде бы жаль профессора, но, оказавшись среди пузырьков, он тут же начинает искать глазами, кто это так звонко смеется. «Райночку норовишь увидеть, а ведь ты хотел поймать серебряные пузырьки», — шепчет ему кто-то на ухо.

Аввакум открыл глаза и виновато улыбнулся. Перед ним стоял полковник Манов.

— Я думал, Захов уже поймал убийцу, а он, оказывается, дрыхнет, — невесело сказал полковник.

— Вы только что приехали? — спросил Аввакум. Он встал и расправил плечи. Странная вещь. Об этой Райночке до сих пор он ни разу не вспомнил. У нее действительно был шрам на правой ноге выше колена, он хорошо это помнит.

Полковник не ответил. Держа шляпу в руке, он стоял перед трупом и молча его рассматривал.

Двадцать пять лет прошло с той поры. Тогда Аввакум был пятнадцатилетним мальчишкой. Но он прекрасно помнил этот шрам.

Полковник стоял перед мертвецом со шляпой в руке и молчал. Добрый и верный друг ушел навсегда. Он был ужасно одинок. Но теперь ему не придется жаловаться на свою бывшую жену. И тосковать по ней он больше не будет. А мужья частенько жалуются при жизни на своих жен. Вчера и он, полковник, был доведен до белого каления дурацкими билетами. Жена даже ужинать не стала, так рассердилась.

Райночка — беленькая такая, попрыгунья, еще совсем ребенок, а ее выдали замуж за самого старшего сына деда Седефчо, за вдовца и пьяницу. Когда на нее брызгали в речке водой, она вертела головой и хохотала на всю округу.

— Мне надо срочно ввести тебя в курс дела, — сказал полковник. — Все очень серьезно. — Он чувствовал себя в какой-то мере виновным в смерти профессора. Какую-то степень вины он ощущал и в случае со старшим шифровальщиком — ведь это он послал его прогуляться, а тот попал под машину. Полковник стоял, ссутулившись в тяжелом зимнем пальто, и испытывал непреодолимую потребность сесть.

Как раз в эту минуту из следственного отдела приехал врач.