Рассматривая стекло, он ощутил позади себя тяжелое дыхание полковника.

— Полюбуйтесь, — улыбнулся Аввакум и посторонился, уступая ему место.

Полковник считался большим знатоком огнестрельного оружия. Он ощупал отверстие и, посопев немного, заявил:

— Стреляли из бесшумного пистолета. Мне эта система знакома. Кончик пули острый, как шило.

Аввакум знал, что такая пуля, пробивая стекло, разминает его своим корпусом в микроскопический порошок и вращательным движением уносит за собой, так что обнаружить следы стекла не способна ни одна лупа.

Он поднял телефонную трубку и, набрав номер морга, спросил у врача, как выглядит пуля.

— Кончик у нее очень острый, — ответил врач.

— А царапин не видно? — спросил Аввакум.

— Есть, — ответил врач. — На конусе.

— Я пришлю за ней нарочного, это ценная вещица, — сказал Аввакум и положил трубку.

— По-моему, тут вот что произошло, — продолжал полковник. Лицо его оживилось. — На этом уровне, — он указал на спинку стула, — находилось сердце профессора. Тяните отсюда прямую до отверстия в стекле и дальше сквозь него. Где будет конец прямой? По ту сторону дороги, за канавой. Возле той старой толстой сосны. Я утверждаю, что убийца стоял за той сосной. И стрелял из-за нее.

— Едва ли, — возразил Аввакум. — Там находился ваш сержант.

Оживление тотчас же исчезло с лица полковника. Он молчал и с удрученным видом рассматривал узоры ковра. Как будто они приводили его в уныние.

— Тогда как же? — спросил он. — Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — тихо ответил Аввакум.

Лейтенант Петров попросил у полковника разрешения войти и, щелкнув каблуками, подал Аввакуму пакет с красными сургучными печатями. Он сообщил, что фотокопии отпечатков будут готовы завтра утром, и удалился.

Они снова остались вдвоем. Аввакум вскрыл пакет и вынул из него снимок вырванного из профессорской тетради листка и короткую записку начальника лаборатории. Записка была адресована полковнику Манову. Аввакум прочитал ее вслух:

— «Направляю вам фотокопию представленного для исследования листка из тетради. При химической обработке его лицевой стороны некоторые буквы текста не проявились из-за того, что нажим на ткань бумаги был слаб. С уважением…»

На фотокопии крупным неровным почерком профессора было написано: «Flo es Vi chae rorae».

Взглянув на текст через плечо Аввакума, полковник в отчаянии хлопнул себя по лбу.

— Попробуй пойми, что это значит, — простонал он. — Тут сам Навуходоносор не смог бы ничего разобрать!

— Это текст шифрограммы, — сказал Аввакум. — Что же касается Навуходоносора, то этот вавилонский царь жил в шестом веке до нашей эры.

— Тебе бы все шутить, — бросил полковник. И зачем было ему вспомнить этого Навуходоносора! Он опустился в кресло и подпер голову рукой. Ему даже курить не хотелось.

Аввакум прошелся несколько раз по комнате, потом взял цветной карандаш из серебряного стакана профессора и что-то написал на снимке.

— Прочтите, — сказал он.

Теперь текст читался так: «Flores Vitochae Aurorae». Аввакум восстановил недостающие в нем буквы.

— Хорошо, — сказал полковник. — Но и с этими буквами и без них шифрограмма одинаково непонятна и разобраться в ней абсолютно невозможно. Ну что все это значит? — Он задал этот вопрос, лишь бы не молчать. — Слова могут иметь одно значение, а их условный смысл — другое. — У него в желудке снова появилось жжение. Неизвестно почему вспомнилась жена. Она, конечно, его ждет, история с билетами еще не закончилась. — Что же все-таки могут означать эти слова? — повторил он равнодушным тоном.

— Они могут означать… — Аввакум старался держаться бодро и уверенно. — Они могут означать либо «Цветы Авроры для Витоши», либо «Цветы для Авроры с Витоши». — Ему удалось восстановить в тексте недостающие буквы, и, может быть, именно это придало Аввакуму бодрости.

Ни слова не сказав в ответ, полковник горько усмехнулся.

— Аврора — это значит рассвет, — сказал Аввакум, — заря.

Некоторое время царило молчание.

Но вот полковник хлопнул себя по колену. Хлопнул так, будто хотел пристукнуть какое-то надоедливое насекомое.

— Эврика! — воскликнул он, и его усталое лицо снова прояснилось. — Знаешь, что я думаю?

— Нет, — сказал Аввакум.

— Вот послушай! — Полковник встал, причесал роговым гребешком поседевшие волосы — вероятно, ему хотелось этим жестом несколько унять распиравшее его чувство гордости. — Я предполагаю вот что, — продолжал он. — Имеют ли в данном случае значение падежные окончания? По-моему, нет. Важно другое. Заря, цветы, Витоша. Тот, которому надлежит получить снимки «Момчила-2», будет стоять где-то на подступах к Витоше с букетом цветов в руках. Когда? На рассвете! Где-нибудь между семью и восемью часами утра. Какое это место? Драгалевцы, Бояна, Княжево — вот где, я убежден, разгадка! Утром я высылаю в эти места наблюдателей, и, уверяю тебя, они вернутся не с пустыми руками!

— Дай бог! — со вздохом ответил Аввакум.

Полковник стал торопливо спускаться по лестнице.

14