Читаем Избранное полностью

— Ну что, товарищ Аракелян,— сказал Евстигнеев, не отрываясь от бинокля и чувствуя тот прилив бодрости, который испытывает всякий пехотинец при звуках грома своей артиллерии,— что, товарищ Аракелян, достанем мы немца в дотах, как ваше просвещенное мнение?

— Должны, товарищ подполковник. Очень трудно, но… должны, я мыслю.

— Должны, должны,— незлобиво передразнил Евстигнеев.—Вам, как разведчику, полагалось бы знать более определенно.

— Этого никто не может определенно знать. Если все доты такие, как тот, в котором я был и в котором сейчас Полянов… только при прямом попадании в амбразуру, по-моему.— Голос Аракеляна ознобно подрагивал, но в нем не было и тени робости или смущения.

Евстигнееву были неприятны слова Аракеляна, хотя он и отдавал себе отчет, что Аракелян прав: слишком велико было желание «достать немца», чтобы он, Евстигнеев, мог судить объективно. И все-таки не мог не отметить про себя душевной прямоты Аракеляна — качества, которое чрезвычайно ценил в людях.

— Кстати, с нашим дотом… Товарищ Синельников, так до сих пор и нет связи с Поляновым?

— Сейчас проверим. Думаю, что уже есть,— ответил Синельников, поворачиваясь к двери.

И как раз в этот момент все умолкло, потом снова тукнул выстрел, но за разрывом Евстигнеев не следил — знал, огонь переносится в глубину,— и, внутренне холодея, сжав зубы, впился глазами в хорошо уже различимую впереди серую линию на снегу, которая вдруг зашевелилась, взъерошилась и вот уже поднялись по всему полю, и далекое тонкое «ура» горячо кольнуло Евстигнеева.

Для него этот миг был всегда исполнен особого значения. Потом в бою люди десятки раз вскакивали на ноги, делали перебежки, стреляли, порой шли врукопашную, и это не могло не волновать. Но когда они по сигналу командира первый раз сознательно поднимались с земли навстречу смерти и Евстигнеев видел это, тяжелый душный ком застревал в его горле.

И Аракелян, и остановившийся на лолпути Синельников застыли рядом, и каждый в меру своей душевной зрелости чувствовал в эту минуту то же, что и Евстигнеев.

Внезапно воздух взорвался, затрещал, запел — это ударили пулеметными очередями из дотов. Почти одновременно засвер-

68

кали косые столбики минометных разрывов, много, очень много косых грохочущих вспышек, слитного гула ружейной, пулеметной и автоматной пальбы.

Еще бы минуту, даже полминуты бега — и первая линия вражеской обороны была бы преодолена!..

Но уже скомкалось и перемешалось все на той гладкой целинной полосе снега, что лежала перед дотами: серыми бугорками замерли убитые; пятились раненые; в ярости и досаде вдавливаясь в снег, вслепую и прицельно били из заинденевших винтовок и автоматов живые. А в небо со стороны Вазузина с нарастающим звоном и грохотом, казалось, прямо из слепящего оранжево-красного круга солнца уже вырвались «юнкерсы».

— В доты, в доты… еще бросок! — больше себе, чем своим помощникам, твердил Евстигнеев, а «юнкерсы» между тем с ревом шли на разворот, готовясь ударить по залегшим на ничейной полосе подразделениям.

Евстигнев опустил бинокль, нервно шмыгнул носом. Первая наша атака, очевидно, захлебнулась, и хотя это не могло решающе повлиять на исход всего боя, задача наступавших усложнялась. Вот уже ведущий «юнкере», отделившись от хоровода машин и напряженно звеня, устремился в пике, но Евстигнеев, не досмотрев, наклонил голову и шагнул в сени.

Едва он вошел в светлую, теплую, с солнечным пятном на стене комнату, как посыпались телефонные звонки. Начальник оперативного отдела штаарма спрашивал, ворвались ли в доты. Евстигнеев, не желая испытывать судьбу и в то же время стремясь сохранить у начальства надежду, отвечал, что в районе дотов идет сильный бой; сейчас появились «юнкерсы» и ему с КП не все видно, но если дать хорошую артиллерийскую поддержку, то дальнейшее продвижение нашей пехоты будет обеспечено. Иными словами, он просил огня артиллерии армейского резерва. И то, что Евстигнеев просил у вышестоящего штаба, просили у него самого подчиненные штабы.

Сразу за звонком из штаарма позвонили из обоих наступающих полков: «Поддержите огнем». Евстигнеев обещал немедленно доложить командиру дивизии и тут же связался с КНП.

Хмелев и сам отлично понимал, что нужно залегшим в снег, прижатым к земле подразделениям, но прежде чем дать команду артиллеристам, следовало хотя бы переждать бомбежку (Евстигнеев услышал в этот момент на общем звуковом фоне гудения моторов и пулеметной стрельбы несколько глубоких ухающих разрывов — это немцы сбросили первые бомбы на огневые позиции наших батарей). «Хотя бы…» — потому что дело было не только в бомбежке, но и в том, что, несмотря на при-

59

пятые самим комиссаром дивизии меры, снарядов и мин было строго в обрез. Евстигнеев это тоже понимал, но в бою он был обязан действовать, как безотказная машина: он собирает объективную информацию и передает ее со своими выводами или без выводов по назначению, и лишь командир дивизии все полновесно решает.