Читаем Избранное полностью

В бывшей классной комнате, где в течение суток непрерывно хлопали дверью, разговаривали, кашляли, ругались, распоряжались и где через несколько часов должны были разместиться вежливые штабисты из второго эшелона, в комнате этой стало вдруг очень тихо. Молчали телефоны, молчал степенный лейтенант, мастер лесосплава, молчала уставшая Тонечка, и, как всегда, молчал, если его ни о чем не спрашивали, дисциплинированный боец Митхед Юлдашов. Это была значительная, исполненная внутреннего смысла тишина, и Евстигнееву показалось, что он расстается с чем-то безмерно дорогим, расстается навсегда. Милыми вдруг показались ему темные бревенчатые стены и занавешенные плотной бумагой окна, железная печь в углу, два стола и скамья у стены, милыми, давно знакомыми и почти родными эти люди: пожилой лейтенант, который отвечал за размещение второго эшелона штадива и поэтому пока никуда не трогался; телефонистка Тонечка, кареглазая, с тяжелыми ресницами; верное сердце — Митхед Юлдашов; а за стеной, в другой комнате, бывшей учительской, одна со своей любовыо и сво-

53

ей тревогой Инна… Все окружающее тут Евстигнеева было дорого ему, потому что в этих четырех стенах, под этой крышей оставалась частица его самого, его души.

— Командира дивизии,— перебарывая оцепенение, сказал Евстигнеев и услышал за дверью знакомые проворные шаги. Вошел ординарец Кривенко, толстый, в полушубке, с автоматом на шее, и сказал, что лошади готовы. Тонечка, вызвав комдива, подала Евстигнееву трубку.

Доложив обстановку и передав привет Владимиру Красное Солнышко от Миронова, Евстигнеев попросил разрешения отбыть на новый КП.

Комдив разрешил.

— Ну, счастливо оставаться,— сказал Евстигнеев и протянул руку степенному лейтенанту.

— Вам счастливенько, товарищ подполковник,— ответил, вытягиваясь, лейтенант.

— Счастливо, товарищ подполковник. До свидания,— сказала Тонечка. Евстигнеев и ей пожал руку.

— А ты, Митхед, едешь? — почти ласково спросил Евстигнеев посыльного, чтобы и ему что-то сказать. Тот, в шинели, в ушанке с завязанными под подбородком тесемками, с вещмешком в одной руке, с винтовкой в другой, стоял у двери.

— Едем, товарищ подполковник,— ответил Юлдашов с большой готовностью.— Очень хорошо едем. Моя подвода за вашей санкой… Есть! — прибавил он, толкнул дверь и первым вышел в морозный коридор.

Часть вторая

11

Черные танки идут по белому полю. В белом слепящем свете снега и солнца — пять темных покачивающихся машин, выросших как из-под земли. Хотелось протереть глаза, выругаться, закричать: «Откуда? Почему?!» Но рассудок уже отмечал с беспощадной точностью: пять средних немецких танков, позади пехота, расстояние — метров восемьсот.

— Вызывайте штаарм, Василия Васильевича. Быстро! — бросил Евстигнеев телефонистке и, не отходя от окна, на секунду закрыл глаза. Но и с закрытыми глазами видел то же: огромное, изъязвленное воронками поле, на одном конце которого, будто мираж,— заиндевевшая станционная водокачка Вазузина, чернобелая полоса домов, зеленая маковка церкви, а на другом — ре-

64

деющие уже кусты минометных разрывов и фигурки бойцов, группами и в одиночку отходящих от города, и едкий, горький дым горящих изб, и какие-то крики, и грохот упавшего близко снаряда. И еще, в самую последнюю минуту: пять танков, выползших откуда-то, пять ведущих на ходу огонь вражеских танков и позади серо-зеленая цепь солдат.

— Ну что? Есть? — спросил он телефонистку, медленно оборачиваясь.

— Сейчас, товарищ подполковник… Да, «Земля», я — «Земля», «Земля». Передаю Суздальскому,— сказала телефонистка. Это была Тонечка, которая после переезда штадива на новое место успела уже дважды смениться и опять дежурила.

— Алло! — сказал Евстигнеев, крепко прижимая эбонитовый кружок к уху.— Это Василий Васильевич?

Он узнал голос адъютанта командующего, и его покоробило, что у адъютанта был обычный невозмутимый, почти будничный тон. Командующий, оказывается, разговаривал по другому телефону, и адъютант попросил пока проинформировать, что делается под Вазузином.

— Танки немцы пустили,— сказал Евстигнеев.— От того места, где я сижу, метров семьсот, восемьсот… Пять танков с пехотой, прут прямо на меня, вижу в окно. Наших никого впереди нет. Отражать некому и нечем. Прошу срочно Василия Васильевича.

И снова раздался ровный голос адъютанта:

— Все понял. Но Василий Васильевич разговаривает с вышестоящим. Ждите у телефона, попытаюсь…

Евстигнеев опустился на табурет рядом с круглым столиком, на котором стоял трофейный телефонный аппарат и валялись какие-то бумажки, и повернул голову к окну. Это было единственное уцелевшее в комнате окно, и в нем, как на светлом экране, виднелось пять темных, слегка покачивающихся машин; тапки шли по глубокому снежному полю, прикрывая броней и огнем своих орудий пехоту и как бы венчая этим маршем бой, который с громадным напряжением сил для обеих сторон длился свыше суток.

Думал ли, гадал ли он, Евстигнеев, что все так будет? Он чувствовал, что постарел за последние сутки на десять лет. Успех, неуспех, радость, горе, и вновь успех, и вновь, как удар наотмашь, неуспех…