Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Стоит пригрозить детям телесным наказанием, и они тут же перестают учиться, упорствовала Флора. Отец засомневался и сказал, что в этом вопросе предпочел бы положиться на профессиональных педагогов. Где арабы и где педагогика, вставила моя бабушка: это же логическое противоречие! А мадам Николь выразила подозрение, что они jouissaient[97], когда шлепают мальчишек.

Мадам Салама, мосье Фрес и мадам Сарпи настаивали, что мне все-таки лучше остаться в ВК и постараться приналечь на учебу. Мосье аль-Малек согласился, однако посоветовал перевести меня из христианского класса в мусульманский. Какая разница, какую религию изучать, если я не христианин и не мусульманин? В мусульманском классе по крайней мере я буду пять дополнительных часов в неделю слышать арабскую речь: тексты на безупречном арабском помогут мне выучить язык.

– А что, отличная идея, – заметил отец.

Я же думал иначе. Мне совершенно не хотелось ни изучать Коран, ни оказаться единственным европейцем в мусульманском классе, и уж тем более не хотелось разуваться перед началом занятия, как делали набожные арабы.

Бабушка и синьор Монтефельтро держались противоположной точки зрения. Уго напомнил отцу, что мы итальянцы, следовательно, имеет смысл отдать меня в александрийскую итальянскую школу Дона Боско. Все равно в конце концов всем итальянцам придется перебраться из Египта в Италию – так почему бы заблаговременно не выучить язык? Бабушка считала иначе: лучше мне два раза в неделю заниматься итальянским с репетитором.

– Тоже прекрасная мысль, – согласился отец.

Тут в спор ввязался мосье аль-Малек – так, словно только у него был единственный ключ к разгадке.

– Сколько вы еще планируете прожить в Египте? – спросил он.

– Сколько получится. Что за вопрос! – ответил отец.

– Значит, мальчику нужен арабский. Проще простого!

– Рано или поздно нам все равно придется уехать, – возразила мама. – И тогда окажется, что он зря потратил годы на изучение арабского. Неужели вы не понимаете? Пусть он не сдаст арабский, пусть заваливает экзамен хоть каждый год и учится чему-нибудь полезному, вместо того чтобы убивать время на эти омерзительные стишки, в которых его учат ненавидеть евреев.

Синьор Уго помрачнел. Он как раз рассказывал отцу, что несколько месяцев назад встретил доктора Каца в управлении мухафазы, то есть нашей области. Все читали о том, что прославленного доктора заключили в тюрьму по обвинению в шпионаже; на уроках о нем упоминали каждый день.

– Хуже, чем в пятьдесят восьмом. Теперь хватают кого ни попадя по сфабрикованным обвинениям и сажают в кутузку. Меня взяли у портного, отвезли в мухафазу, раздели донага, и не успел я глазом моргнуть, как привели огромного добермана и стали меня допрашивать – а причиндалы-то мои у самой его слюнявой пасти! А они еще изгаляются: мол, собака чувствует, когда врут, – и эдак дергают за поводок. Естественно, я перепугался. В общем, все очень скверно, – заключил синьор Уго, и лицо его с каждым словом омрачалось все больше.

– Каца пытали, – вставила его жена. – Уго еще повезло.

– То есть они не догадались, что вы тоже еврей? – уточнил мой отец.

– Но… разве ты им не сказал? – удивилась синьора да Монтефельтро.

– Не сказал о чем? – спросил отец.

– А, так они ничего не знают! – воскликнула синьора, обращаясь к мужу. – Скажи им, Уго.

– Да, в общем, ничего особенного. Дело в том, что месяц назад мы крестились. Возможно, в конце концов окажется, что мы перестраховались и в этом не было никакого смысла, но мой друг, отец Папанастасиу, настаивал, и мы согласились.

– И какой же вы теперь веры?

– Православной, как отец Папанастасиу. Не выбирать же мне было между видами христианства!

Очевидно, у нас отвисли челюсти, потому что синьор Уго добавил:

– Ой, да ладно, вам, сефардам, к такому не привыкать, и нечему тут удивляться.

– Да я не то чтобы удивлена, – откликнулась бабушка, – но вы же совершенно не знаете греческого! Можно было выбрать религию попонятнее.

– Я вас умоляю! Хватит с меня головной боли. Если хотите совета, я устрою вам встречу с отцом Папанастасиу. Он всех обратит в христианство – и вас, и мосье Абдель Хамида, и Анри, и повара Абду.

Мадам Николь не удержалась от смеха. Сидевший подле нее отец наклонился к ней и с улыбкой что-то прошептал. Она снова прыснула.

Мими, в обтягивающем материнском платье, надетом, чтобы казаться старше и эффектнее, до этой минуты молча сидела рядом с матерью, но тут вдруг вскочила, прижала к глазам платок и выбежала из комнаты. С кухни донеслись всхлипы. Мать встала и поспешила за Мими.

– Что случилось? Что с ней такое? – удивилась моя бабушка.

– Mimi una civetta, – вставил синьор Уго, – Мими кокетка.

– Плачет она, вот что с ней такое, – пояснила мадам Сарпи, близкая подруга мадам Саламы.

– Но почему? – спросил Абдель Хамид.

– Потому что плачет, – отрезала мадам Салама, которая как раз вернулась в гостиную и услышала вопрос Абдель Хамида. – Мими пошла домой, – пояснила она, указав на кухонную дверь.

Все примолкли.

– Она звонит мне на работу, – сказал мой отец.