Читаем Из Египта. Мемуары полностью

– Ничего подобного! – так же шепотом возмутилась Эльза. – Вечно ты придираешься, в чем-то меня подозреваешь. С тобой жить – как в тюрьме!

Принесли кофе, дедушка Нессим взял чашку, махнул нам с папой, чтобы мы следовали за ним в гостиную, и затворил за собой стеклянную дверь.

– Забрали, значит? – спросил он.

Отец кивнул.

– Откуда ты узнал?

– Я же не дурак, – ответил дедушка Нессим. – Догадался по вашим хмурым лицам. – И прибавил, улыбнувшись: – Да уж, эта капара дорого тебе обошлась. Но не волнуйся, на самом деле мне не стало легче. Просто хотелось в последний раз пройтись по Корниш. – Дедушка Нессим все с той же улыбкой указал на дверь, за молочным стеклом которой маячили скрюченные силуэты обеих его сестер. Стоило ему приблизиться к двери, как они тут же исчезли.

Через неделю Нессима не стало. В ночь после операции у него разошлись швы, кровь пропитала матрас, залила пол под койкой. Бабушка Эльза ночевала у него в палате; когда она проснулась, он уже был мертв.

– Интересно, каким же будет третий удар, – сказала через несколько дней моя бабка.

– Нетрудно догадаться, – ответил отец.

В то утро, когда стало известно о кончине Нессима, меня разбудил странный долгий вопль, похожий на совиный крик, доносившийся с другого конца квартиры. Такое ощущение, что он не смолкал несколько часов. Помню, как пытался избавиться от него во сне. В конце концов я вылез из кровати и отправился посмотреть, в чем же дело. В прихожей стояли две медсестры, на диване сидела рыдающая бабушка Эльза с сумочкой и в шляпке. Наверное, рухнула на диван, как только вошла в квартиру. Перед ней стоял пустой стакан – явно из-под сахарной воды. Я погладил ее по руке, стараясь как-то утешить. Она, похоже, даже не почувствовала моего прикосновения, но стоило мне перестать, как она еле слышно простонала нечто похожее на мольбу. «Не уходи, не уходи», – повторила она. Я не понял, к кому она обращается – ко мне или усопшему брату. Затем вопль раздался снова, она забормотала что-то на ладино, повторяя, точно молитву, одни и те же пять-шесть непонятных мне слов. Абду пытался напоить ее сахарной водой, но бабушка Эльза отказывалась и все повторяла ему те же слова, которые говорила мне. Он отвечал ей на ладино: вы правы, синьора, вы правы, конечно, ему бы еще жить да жить, но рок судил иначе, и кто мы такие, чтобы спорить с Аллахом. Я бросил на него любопытный взгляд, гадая, что же такое сказала ему бабушка Эльза, и на обратном пути на кухню Абду пояснил мне по-арабски: «Она говорила, мол, ему же было всего девяносто два, всего девяносто два». Тут мы оба не выдержали и покатились со смеху, повторяя «всего девяносто два», точно забавнейшую mot de caractre[122] Мольера. Через площадку черного хода шутка дошла до Зейнаб, от нее – до слуг с верхних и нижних этажей, привратника и бакалейщика на другой стороне улицы и кто знает до кого еще.

Бабушка моя отреагировала не лучше. Увидев, что сестра в полубеспамятстве сидит на диване, она закатила истерику. Сестры обнялись, и бабушка Эльза, уже успевшая успокоиться, снова разрыдалась. «Вот видишь, что ты наделала, – повторяла она, – я ведь не хотела больше плакать, я не хотела плакать».

Зрелище это настолько меня растрогало, что я тоже вслед за ними пустил бы слезу, если бы вовремя не прикусил язык и не заставил себя думать о чем-нибудь другом, веселом, да вообще о чем угодно. Но мысли мои по какой-то извращенной логике, как я ни старался переключиться на любые, пусть даже самые надуманные и диковинные темы, упорно возвращались к дедушке Нессиму, который еще две недели назад в гостиной освежал познания в разговорном иврите, потому что хотел умереть в Израиле. Куда ни повернись, все напоминало о нем. Я ушел было к себе, взялся за книгу, но читать не мог. Разговаривать никто не хотел. Даже слуги непривычно притихли. Я отправился на кухню к Абду, попытался выжать еще хоть каплю смеха из фразы «всего девяносто два». Но даже она показалась мне теперь банальной.

Дедушка Нессим дал мне письма лорда Честерфилда, изданные в девятнадцатом веке. Он считал, что мне будет полезно их прочесть – мол, всем молодым людям следует ознакомиться с такой книгой. Через несколько дней бабушка Эльза постучалась ко мне и попросила их вернуть. Сказала, что письма положат к остальным вещам Нессима. Не знаю, как она выяснила, что книга у меня. Но через несколько вечеров я отпер дверь ее комнаты и принялся рыться в ее вещах, намереваясь выкрасть книгу. Причем забрал не только Честерфилда, но и редчайшие экземпляры из ее коллекции марок. Много лет спустя, будучи в гостях у Эльзы в Париже, я помогал ей перекладывать марки в новый альбом, и тут-то она хватилась ценнейших своих марок. «Эти арабы меня ограбили», – посетовала она, а я заговорщически покосился на родную бабушку, которая тогда проведала о моей вылазке в комнату ее сестры, теперь же бросила на меня пустой взгляд. Бабушка начисто обо всем забыла.

* * *